Семихатов сидел вполоборота, в очках с круглыми стёклами, правил чужой расчёт визирным карандашом. Его, как обычно, ждали ещё в двух местах.

— Николай Фёдорович. По динамике — начисто.

— Кладите.

Аркадий положил лист поверх чужого. Семихатов дочитал свою строку, только тогда отложил визирный карандаш и взял лист за угол. Читал он быстро, как читают своё: расчёты Аркадия он знал и проверять колонку за колонкой не стал, глаза сразу ушли вниз, к той строке, где запас тяжёлой сборки садился в ноль. Там и встали.

— Сведено чисто, по циклам сходится. В работу пойдёт, своё место подопрёт.

Лист он от себя не отодвинул и, не поднимая глаз, прибавил то, что Аркадий пришёл услышать и наперёд знал:

— Про стенд снова не заводите. — Ровно, без досады, как закрывают то, по чему сказано уже всё. — Об этом мы с вами говорили, ещё в феврале. Апрель с тех пор не сдвинулся ни на день и не сдвинется — держу его не я. Что тут садится, я вижу, по листу вижу. Только тонкий запас и стенд, которого нет, — это два разных разговора.

Аркадий промолчал. В феврале он на это отвечал — и про ранние срывы семёрки, и про массу, и про то, что по узлам колебания не ловятся, — сегодня заводить сызнова не стал. То единственное, что и впрямь перевесило бы эти недели — ясную картину того, чем кончается пуск тяжёлой машины с непроверенным запасом, — на стол он положить не мог. Чтобы её назвать, пришлось бы объяснить, откуда она, а этого было нельзя. Он мог показать, что́ выходит, и не мог показать почему; весь его лист был честен на результат и пуст на доказательство. Остальное апрель перевешивал наперёд, по справедливости, и второй заход той справедливости не сдвинул бы.

— Понял, Николай Фёдорович.

Семихатов отдал лист, но взгляд поверх круглых стёкол на секунду задержал — на нём, не на бумаге.

— Что-то вы сегодня сговорчивы. — Не вопрос; обронено вскользь, между двумя чужими расчётами. — В тот раз спорили до последнего.

— В тот раз было о чём. Сейчас сведено — вот и весь спор.

— Ну глядите. — Он уже возвращался к отложенной чужой колонке, к визирному карандашу. — Сведёте по участку дальше — заходите, в стол не прячьте.

Дверь у Семихатова стояла открытая, та же, что в феврале, и держал он её честно — не догадываясь, что Аркадий через неё уже не пойдёт. Заходить с этим к нему было больше незачем: всё, что ведущий мог по его делу, Семихатов делал — визировал, держал участок, держал дверь до срока. А срок открытой дверью не брался. Слово это — апрель — Аркадий впервые услышал не от него, а на февральском разборе, из уст Мишина, и уже тогда оно стало на то место, которое он держал для него и без всякой бумаги; теперь, во второй раз, оно встало плотнее. За апрелём, если ничего не делать, стоял пуск тяжёлой машины с непроверенным запасом, и чем кончаются такие пуски, Аркадий знал так, как знают прочитанное, а не угаданное. Он держал лицо человека, который этого не знает, и это давалось ему привычно, как давалось уже полгода. Он кивнул на сказанное, коротко, как соглашаются уйти, и не прибавил ни того, что сведено уже некуда дальше, ни того, что заходить не придёт: первое прозвучало бы спором, которого он сегодня не хотел, второе было бы признанием, которого он пока не делал вслух даже себе. Он собрал лист в скоросшиватель и вернулся к своему столу.