Он сел, придвинул чужие сводки, в которых на сегодня было его законное дело, и взялся за карандаш. Решение, к которому он уже подошёл за эти три недели, осталось при нём и в зале не прозвучало; он только понял теперь окончательно, что открытого пути нет, а есть бумага и обход.

* * *

Вечером дом был тих не по-будничному. Светлана отработала первую свою неделю в медсанчасти и держалась, но к восьми уже сидела на кровати с поджатыми ногами, в наброшенной на плечи кофте, и листала тетрадку с реактивами, не работала, просто перебирала строчки, как перебирают что-то знакомое перед сном.

— Ну как там у тебя? — спросил он, разуваясь у двери. Спросил не для порядка; ему вправду было нужно знать, и он отметил про себя эту нужду, недавнюю, прежде за ним не водившуюся.

— Хорошо. Старшая строгая, но толковая, всё по полкам. — Она оживилась, рассказала, как ей дали свой стол и свой ряд склянок, как путалась первые два дня в чужих сокращениях, а к пятнице перестала. От рук её слабо тянуло чем-то аптечным, спиртовым, и этот незнакомый запах шёл ей, как идёт человеку дело, в котором он на своём месте. — Завхоз ворчит, что бьём посуду. А я за неделю ни одной.

— Ни одной — это рекорд по их меркам.

— По их меркам это подозрительно. — Она поджала губы, пряча смех. — Думают, прячу осколки.

Он слушал и ловил себя на том, что слушает не из вежливости и не как муж, которому положено спрашивать про службу жены, а так, как слушают про чужое дело, в котором тебе вдруг сделалось важно, чтобы у человека вышло. Полгода назад этой комнаты, этой кофты внакидку, этой тетрадки с реактивами не было ни в какой его жизни — ни в той, ни в этой; а теперь она сидела у стены и считала свои несбитые склянки, и ему было хорошо, что она тут, и хорошо без всякой проверки, надолго ли. Он не стал ни поправлять эту мысль, ни разбирать; оставил, как есть.

За перегородкой кто-то из соседских малышей не унимался, его укачивали, и сквозь стену шло то монотонное чужое мычание колыбельной, под которое спится лучше, чем под тишину. Аркадий снял пиджак, вынул из портфеля чистые листы.

— Я полчаса. Ложись, не жди, ты с ног.

— Полчаса. — Она повторила без укора, как помечают про себя, и подвинулась глубже к стене, освободив ему свет у стола. — Я не сплю ещё. Сиди.

Полчаса он назвал по привычке, зная, что их не хватит. Дело, в котором он застрял у Семихатова, надо было обосновать заново — не для зала и не для визы, а так, чтобы прочёл человек над ведущим и над сроком: коротко, по существу, без тревоги в голос. Адресата он держал в уме с того утра. Бориса Евсеевича.