Телефон в семейном общежитии был один на этаж, общий, на стене у дежурной. Аркадий прошёл к нему и взял у соседа трубку. Аппарат был чёрный, в облупленной эмали, с проводом в матерчатой оплётке; под стеклом столешницы держался отпечатанный на машинке и пожелтевший по краю список жильцов и правил пользования. Свет в коридоре стоял ровный, казённый, без всякого тепла, голая лампа под жестяным колпаком у потолка. Сосед отошёл, но недалеко: за стеной плакал чей-то ребёнок, двумя дверями дальше негромко спорили о деньгах до получки, и весь этаж был тут, на слуху. Светлана вышла из комнаты следом за мужем и стала рядом, у столика, не снимая накинутого на плечи платка.

В трубке шуршало, и дальний женский голос, телефонистка, говорил с кем-то не ему. Потом щёлкнуло, и тот же голос сказал ближе:

— Кострома, говорите.

И сразу, без зазора, ворвалась Ляля:

— Аркашка! Ну наконец-то, я уж думала, не дозовутся! Ты живой там? Я три дня заказывала, всё занято да занято, телефонистка уж меня по голосу узнаёт. Ты сегодня ел? А то мама говорит: он там себя голодом изведёт, а я говорю, мам, у него Светка, не изведёт. Как Светка? А вы когда приедете-то? У меня сессия на носу, а после каникулы, я думала, может, к вам выберусь, погляжу, как вы живёте.

Аркадий держал трубку и слушал. Вставить слово было некуда: она не оставляла пауз, заполняла их сама, перескакивала с одного на другое прежде, чем он успевал ответить на первое. Так она говорила всегда, сколько он её помнил по той чужой, доставшейся ему памяти: быстро, тепло, не дожидаясь. И всё-таки от её напора в гулком коридоре делалось теплее, будто кто открыл дверь из мороза в натопленную комнату.

— Ел, — он вставил в первый же просвет. — Светлана рядом, кланяется.

— Светка рядом? Дай ей, дай на минутку! — И, не дождавшись: — Светочка, привет! Ты его там корми, слышишь, он же забудет, сам не вспомнит, пока не свалится!

Светлана взяла трубку, и по лицу её прошло то тихое, что бывало, когда говорили из дома. Ответила коротко, тепло: что кормит, что приедут летом, что и сама ждёт не дождётся. С Лялей они сошлись в первую же встречу и держались друг за дружку через всю даль; сухой обычно голос у Светланы на этот раз был не сухим, и в уголке губ на миг сел тот след улыбки, который Аркадий знал наперечёт. Она вернула трубку.

— Аркаш, а у нас теперь больничные дни пошли, по отделениям водят! — Ляля уже неслась дальше. — И меня в хирургию определили, я ассистировала, по-настоящему, инструменты подавала! Сперва-то боялась, думала, упаду прямо там, а ничего, отстояла всю операцию, и в глазах не потемнело. Преподаватель после говорит: руки у тебя, говорит, верные, держишь спокойно. Я маме написала: в операционные сёстры пойду, мам, к самому столу! Она смеётся, говорит, лишь бы сама в обморок не падала. А ещё мама варенья наварила черноплодного, тебе банку отложила, ждёт оказии передать.