Диспетчер был тот же, что вчера; стоял у выгородки с журналом, и по лицу его Аркадий понял, что объяснять придётся ему, а не наоборот.

— Ушла, — проговорил диспетчер, прежде чем Аркадий спросил. — Ночью пришло распоряжение, к утру узел сняли и увели в сборку.

— Окно с пятницы пустовало. — Аркадий держал голос ровно. — Вы сами вчера записали.

— Стояло. — Диспетчер не отвёл глаз и не повинился, потому что вины на нём не было. — Поверх моего журнала спустили новый срок: в сборку под пуск, раньше прежнего. Не моё это дело, спущено сверху. Сказано снять — снял. Я и карандаш свой вчерашний стёр уже.

Фамилии он не назвал, да Аркадий и не спрашивал. Чья рука двинула срок, было ясно и без фамилии: тот же, кто держал очередь, кто отклонил в субботу по форме и был прав. Не со зла. По сроку, который и впрямь держал он и за который спрос был с него, а не с Аркадия. Будь Аркадий на его месте, с тем же пуском над головой и тем же спросом, он, может, снял бы узел той же ночью и так же стёр чужой карандаш, не дрогнув.

— А назад она на стенд вернётся? — спросил он, уже зная ответ. — После сборки, перед пуском.

— На этот не вернётся. — Диспетчер на миг поднял глаза от журнала. — Что на ней стоит, то и полетит. Перед пуском узлы не трясут, перед пуском их берегут. Раз сняли — значит, отъездила тут своё.

Вот и вся щель. Окно было, Аркадий его не выдумал, оно стояло в журнале карандашом, диспетчер сам подтвердил. И его закрыли: не отказом, не спором, не вторым разговором у графика, а тем, что машину забрали в сборку раньше времени, и узел сняли, как снимают всё, чему вышел срок. Условие Чертока, число со стенда, снятое прибором, обернулось пустым: ни машины, ни узла, ни окна на стенде под этот замер. Дверь, что Черток приоткрыл под карандашным кольцом, захлопнул тот, кто уже однажды закрыл её внизу. Сроком. От этого было не легче, а глуше: со злом ещё можно спорить, а со сроком нечем — срок и вправду его, и правота за ним.

Аркадий стоял у голой рамы и держал лицо ровно, хотя держать его было не перед кем: диспетчер вернулся к журналу, и в боксе они оставались вдвоём. Холод поднимался от плиты через подошвы, как и в ту зимнюю ночь, когда здесь ловили раскачку; только тогда стенд работал, и холод был рабочий, у дела, а теперь это был просто холод пустого помещения, из которого дело вынесли.

Он подошёл к верстаку, где лежал крепёж. Струбцины демпферного узла, те самые, которыми всю неделю держали железо на оснастке, лежали стопкой, стылые, в тонкой смазке, отложенные до другого раза, которого для его точки уже не будет. Аркадий взял одну в руку. Холодная, тяжелее, чем с виду, вороток истёрт бороздками затяжки. Зажим как зажим, каких на стенде десятки.