Он положил струбцину обратно в стопку, ровно, как лежала.

* * *

Машина ушла ночью, и окно ушло с ней. Черток о том и предупреждал на прощание: уйдёт машина в сборку — мерить станет поздно. Вышло скорее, чем думалось. Время до пуска теперь таяло само, без него, и считал эти дни не Аркадий, а график на стене у Лагутина. По всему — немного. А ещё вчера казалось, что то пустое окно никуда не денется.

Поддержка наверху у Аркадия была — Черток её обещал. Но обещал под число, не на слово, а числа теперь негде взять. Круг, что наметился ещё в понедельник у доски, сомкнулся совсем: к Чертоку вело число, к числу — стенд, а на стенде не осталось ни машины, ни узла, мерить нечего. Каждое звено держалось за соседнее и просило соседнего, и нигде в кольце не было разрыва, за который взяться. Вчера разрыв был, узкий, на чужой сорванной пятнице; сегодня и его свели на нет одним ночным распоряжением. Где теперь щель, Аркадий не видел.

Черток отпускал его с тем, что искать число надо теперь или никогда: пока машина на стенде, оно чего-то стоит, а доведут её до старта — и поздно мерить, останется верить или не верить на слово, а слову тут цены нет. Поздно наступало само собой, день за днём, без всякого его участия, пока машину доводили в сборке к пуску. Каждый из этих дней работал против него, и ни одного он не мог ни занять, ни отыграть. Срок, которым держался Лагутин и которым жил весь корпус, шёл в одну сторону, и сторона эта была не его.

Он вышел в коридор стендового корпуса. На один поворот мысли поднялось другое, дальнее, не про этот стенд. Где-то готовилось большее, чем его лунная машина, и тоже шло по сроку, по чьей-то спущенной сверху дате, которую не сдвинуть и не выпросить; туда у него не было хода вовсе — ни через Чертока, ни мимо очереди. Малое окно закрыли у него на глазах. О том, большем, он знал лишь столько, чтоб чувствовать своё бессилие. Он отвёл и это: не сегодня и не отсюда.

В коридоре пахло смазкой и стылым бетоном; где-то за стеной заводили насос и тут же глушили, пробуя. Корпус с утра уже был на ходу — со своими сменами, прогонами, с чужими узлами на оснастке.

В кармане лежала тетрадь с расчётом, который теперь нечем было закрыть. Аркадий тронул её через карман — угол истрепался, обмяк за зиму — и доставать не стал. Обведённую Чертоком цифру он и так помнил наизусть, а рядом, где должно было встать число со стенда, в тетради осталось чистое место.

Тепло вчерашнего звонка ещё держалось в нём — Лялин голос, «приезжайте летом», маме поклон, — и от того тепла холод пустого бокса делался только резче. Аркадий застегнул пальто и пошёл к выходу. За спиной оставались голая рама, стопка стылых струбцин на верстаке да барабан самописца без ленты.