— Бывает, — сказал он наконец, тихо. — Бывает, вижу, к чему дело идёт, раньше, чем умею это объяснить. Раньше, чем сумею доказать. А доказать выходит не всегда. Чаще не доказать, пока оно само не случится.

— А когда случится?

— Тогда поздно бывает. — Он повернул карандаш на цифрах и положил его ровно, вдоль края тетради; руки хотелось чем-нибудь занять. — На этой неделе одно такое сошлось. Маленькое. Успел доказать раньше, чем стряслось, и отвели. А рядом стоит большое, и его так не отведёшь. Видишь, куда катится, а руки коротки.

Он сам удивился, что сказал даже столько. Дальше начиналось то, чего говорить было нельзя ни ей, ни кому, и он остановился у этой черты, как останавливаются у края, не глядя вниз.

Он и сам не сумел бы выложить словами то, что нёс. Не дату, не имя, не беду, которую можно очертить пальцем на карте, — а ровное, ничем не доказуемое знание, что многое идёт не туда, куда верят люди наверху, и что у него выпала горстка лет, чтобы хоть где-то, в одном узле, подставить плечо, пока есть время. И что плечо это придётся подставлять молча, без права объяснить кому бы то ни было, зачем он лезет и откуда знает. Не страх не давал спать — страх он давно пережил. Не давал спать счёт времени, которого всякий раз выходило меньше, чем дела. А рядом сидела она и тоже считала — склянки, граммы, чужую осеннюю недостачу, — и оттого, что они оба сидели этой ночью каждый над своим счётом, ему делалось не легче даже, а как-то твёрже на душе.

— Сказать наперёд могу не всё, — прибавил он глуше. — И не от тебя прячу, ты пойми. Просто не положено. А носить такое одному, молча, хуже всего. От молчания-то и не спится, ты верно расслышала.

Светлана не стала выпытывать, что́ именно он видит и к чему оно катится. Не спросила, где и когда, большое оно или малое, в его ли это власти. Это было в ней давнее и прочное: про работу мужа не спрашивают. Она только спустила ноги со стула на холодный пол и подвинулась ближе, к самому краю света, так что лампа легла ей на щёку и на висок.

— Не говори, чего нельзя, — сказала она. — Я ведь и не прошу говорить — что. Я, верно, и не пойму ничего в твоих расчётах и сроках. Я другое вижу. Что тяжело. Вот это и неси не один, тяжесть на двоих делится. На неё допуска не спрашивают.

Она замолчала, и не было в этом молчании ни требования продолжить, ни обиды на недосказанное. Она просто взяла на себя его часть и сидела с ней рядом, как сидят с чужой укладкой в дорогу, не развязывая и не заглядывая, что там внутри. Ей хватало знать, что узел тяжёл и что нести его одному не след.