Он давно уже не примерял к себе прежнего Аркадия — того тихого, на которого был похож лицом и которому достались этот стол и эта женщина с тетрадью. И она давно не ждала, что он станет таким, каким был до всего. Когда-то, ещё до свадьбы, заметила, что он переменился, и не стала допытываться, в чём и отчего, — просто приняла, какой есть, не разбирая. Теперь она держала его, видящего вперёд и не умеющего сказать вслух, и держалась тем крепче, чем меньше понимала. Это было больше любого допуска и любой подписи под обязательством о неразглашении.

Светлана положила ладонь поверх его руки, лежавшей на столе. Ладонь была прохладная, от выстывшей комнаты, от мороза, от спирта по граммам; она не грела и не сжимала, просто легла сверху и осталась. Он накрыл её своей. Вес никуда не делся, юг лежал на том же месте, и тихий счёт наверху всё так же умел ждать. Но впервые за весь этот долгий год он сидел со своим грузом не один, и от этого груз не сделался легче — сделался переносимым, а это, как он теперь понимал, было не одно и то же.

Светлана склонила голову и прислонилась виском к его плечу. Так и замерла. Он слышал, как у неё мало-помалу выравнивается дыхание, как отпускает её дневная натуга со спиртом, весами и чужой недостачей, и сидел не шевелясь, чтобы не спугнуть этот покой. За тихий вес её головы у себя на плече он этой зимой едва не заплатил всем, что имел, — и тогда не понимал, чем платит. Теперь понимал.

Они посидели так, пока лампа не начала резать глаза. Потом Светлана собрала тетрадь, недосчитав последний столбик. Мороз и недостача подождут до утра; спирт по граммам никуда из склянок не денется, а двадцать пропавших осенью граммов от ещё одной бессонной ночи не сыщутся.

* * *

Под утро она спала, дыша ровно и глубоко, подложив ладонь под щёку. Аркадий полежал ещё немного, глядя в серое пятно от уличного фонаря на потолке, потом тихо поднялся, накинул на плечи пальто и вышел на балкон семейного корпуса.

Мороз взял сразу, чисто, до звона в голове. Город спал, тёмные корпуса стояли ровными квадратами, и только над дальней проходной горела одинокая жёлтая лампа да где-то за корпусами протяжно, на одной ноте, тянул маневровый. В углу балкона, накрытый рогожей, стоял отцовский баян. Аркадий его не тронул и взгляда на нём не задержал. Снег на перилах лежал нетронутый, сухой, и поскрипывал под ладонью, как крахмал. Изо рта валил пар и тут же таял, а внизу, в темноте двора, скрипели по морозу редкие шаги — должно быть, сторож обходил корпуса. Он стоял, дышал морозом и думал; думалось теперь яснее оттого, что часть тяжести осталась там, за дверью, под чужой прохладной ладонью.