Внутри ровно зрело одно: молчать он больше не будет. Не «начинаю действовать», не «приступаю». Молчать — больше — не будет.

Обычно от НП до жилой зоны было минут тридцать пять пешеходной дорогой. Он шёл сорок пять. Замедлял себя нарочно. На последнем километре в степи появился звук далёкого пения — кто-то у одного из домиков ИТР затянул «Подмосковные вечера». Негромко, но через ровный сухой воздух было далеко слышно. Где-то там, за две тысячи километров отсюда, в Москве, в коммуналке на Таганке, спала Светлана. Эта мысль прошла по нему ровной тёплой полосой и кончилась.

В столовой ИТР было светло и шумно. Длинные столы под клеёнкой накрыты беспорядочно: бутылки водки и коньяка, нарезанный хлеб, селёдка, банки с тушёнкой, открытые пачки папирос. Человек семьдесят, разные группы. Голоса громкие. Кто-то пел у дальней стены, кто-то спорил у входа.

Аркадий зашёл. Семихатов у среднего стола показал ему на свободный стул. Аркадий кивнул, но не пошёл сразу: в дальнем углу он заметил одинокую фигуру.

Черток сидел один за столом у стены. Перед ним — открытая бутылка коньяка, два стакана, тарелка с хлебом и нарезанной колбасой, кусок которой никто не трогал. Сидел, опустив руки на колени, смотрел в стол.

Аркадий подошёл к Семихатову, сказал вполголоса: «Сейчас». И пошёл через зал к Чертоку. Тот поднял взгляд за два шага до его подхода. Ладонью на пустой стул напротив: садись.

Аркадий сел. Черток налил ему в стакан, налил в свой. Уровень — на палец, не больше. Молчание стояло секунд десять.

Черток поднял стакан, не глядя на Аркадия.

— Ну. — Они тихо чокнулись. — За работу.

Выпили. Аркадий почувствовал тёплое в горле; глоток у него получился коротким — три месяца это тело не пило, он не делал этого ни разу с попадания. Кашлянуть себе не позволил, поставил стакан на стол.

Черток несколько секунд смотрел в стол. Потом, тихо, без интонации, почти как мысль вслух:

— Ну что, Ефремов. Куда мы теперь?

Аркадий понял: ответа от него не ждали. Черток произнёс это в стол, почти себе. Он мог бы промолчать. Мог бы сказать «вперёд, Борис Евсеевич», или «работаем» — Черток принял бы любую из этих фраз ровно и отпустил его. Но в груди у него была ещё тёплая степь, тёмные силуэты слева от рельсов и сорок пять минут одного пути по бетонной дороге.

Аркадий поднял голову. Голос у него был тихий, ровный, не как «я скажу важное», а как «я говорю то, что подумал».

— Борис Евсеевич. Нам надо научиться никогда не терять людей на стартовой площадке.

Черток замолчал.

Не улыбнулся, не нахмурился. Не отвёл глаз. Не кивнул. Несколько секунд он просто смотрел на Аркадия — внимательно, прямо, без выражения.