Пашка хмыкнул, потянулся к электроплитке у тумбочки. Плитка была против правил, но плитки были у всех на этаже.

— Полтора километра. А я тут радио слушаю, голос Левитана: «Сегодня, четвёртого октября, в Советском Союзе». — Пашка попал в интонацию, не пародируя. — У меня мурашки, у всего отдела были — в понедельник кого ни встретишь, у всех такие лица. Будто каждый сам это сделал. Наш Спутник, понимаешь?

Внутри Аркадия проходило тёплое и горькое одновременно: для Пашки это и был их запуск, хотя Пашка на полигоне не стоял. И в этом тоже была самая настоящая правда. Полгода счёта на линейке, сданные расчёты, ночёвки в чертёжной — всё это сидело сейчас на этой кровати в синих шерстяных носках. Аркадий не хотел это умалять.

— Тебе бы тоже хорошо было там, — сказал он. — Не успели взять.

Пашка легко усмехнулся, будто ждал этой фразы. Подвинул свой стакан с чаем в сторону Аркадия:

— На, грейся.

Спиной, через плечо, у плитки:

— Светке-то отбил телеграмму, как доехал?

Молчание, ведь Аркадий ничего не отбивал. На вокзале была очередь, он отложил, решил: позвоню с вахты, как доеду; потом стало поздно, телеграф закрылся; потом устал.

— Завтра. С вахты.

Пашка не обернулся. Хмыкнул тише, чем хотел:

— Ну-ну.

Чайник на плитке начал шуметь. Пашка вернулся с двумя стаканами, протянул ещё горячий, сел напротив на свою кровать. Аркадий обнял свой стакан обеими руками, грея пальцы; стекло было толстое, гранёное, тепло от него шло медленно, через кожу. После двух суток поезда и двух недель полигонной гостиницы это тепло чувствовалось телом отдельно, как маленькое событие.

— Завтра тебя на планёрку. В двести седьмую, к восьми тридцать. Ведёт зам — Черток ещё на полигоне, ты знаешь.

— Знаю. Остался разбирать.

— Сказали — всех, кто вернулся.

— Понял.

Пашка отхлебнул, обжёгся, выдохнул в стакан. Помолчал секунд десять. Потом, тише:

— Аркаш. Я очень рад, что ты вернулся, что вы это сделали.

Аркадий посмотрел на него. Пашка в стакан смотрел, не на него — и это было правильно, потому что в эту секунду, если бы Пашка поднял глаза, Аркадий бы не справился.

— Я тоже рад.

* * *

В семь Пашка был уже у умывальни. Аркадий побрился — помазок, опасная бритва, движение от уха к подбородку. Оделся, повязал галстук, защёлкнул портфель. Пашка ждал у двери в плаще, нетерпеливый: «Опоздаем, там зам».

По дороге к проходной шли быстро. Воздух был сырой, утренний; липы за пять дней с уходом октября обтрепало почти начисто, ветки чёрные на сером небе. Аркадий впервые заметил у себя на складке воротничка плаща тонкую седую пыль: это была степь, не вытряхнул ещё. Завтра.