— О, живой, держи, я уже и тебе налил.

От плиты донёсся женский голос:

— Пашка, ты мне заварку-то оставь. И Пашка, еще раз так поздно баян возьмешь, я тебе его на голову натяну!

Теперь, по крайней мере, стало ясно, как зовут соседа.

Пахло жареной яичницей и свежим хлебом. Молодая женщина в халате торопливо заканчивала завтрак и, не переставая есть, подкрашивала губы перед маленьким зеркальцем. У плиты двое жильцов ждали своей очереди на сковородку.

Пашка протянул ему ломоть белого хлеба, густо намазанного маслом.

— Лопай. Идти надо быстро, разговаривать некогда, вчера и так наговорились.

Аркадий откусил. Хлеб был плотный, с тёплой корочкой, масло солёное, это был вкус детства, чужого, но узнаваемого, такого, какое было у всех. Пашка ел не спеша, время от времени поглядывая в окно.

— Володя тебя, кстати, материл. Говорит, кружка твоя вчера в сушилке стояла немытая, а он сегодня свою не нашёл. Ну, ты его знаешь.

Аркадий молча дожевал хлеб. Володю он не знал, но это тоже следовало запомнить: есть Володя, у Володи пропала кружка, и сам Аркадий, по-видимому, не слишком заботится о порядке.

Пашка отхлебнул чаю и, как будто только теперь вспомнив о главном, спросил:

— Справку-то дописал?

От этого вопроса внутри всё сжалось. Справка, та самая тетрадь на столе, в которой замеры сопротивления изоляции. Узел № 4 и Возможный пробой на корпус.

— Почти. Вечером добью.

Пашка прищурился и посмотрел на него поверх кружки.

— Ты и вчера это говорил. Смотри, Аркаш. Борис Евсеевич на эту справку настроен серьёзно. На планёрке вчера прямо про тебя сказал: «посмотрим, что нам Ефремов представит в среду». А сегодня как раз среда, понимаешь к чему клоню?

Аркадий отпил чаю. Чай был крепкий, обжигающий, со слабым металлическим привкусом, который неизбежно оставляла эмаль.

К вечеру от него ждали справку. Её предстояло представить Чертоку. Речь в ней шла об узле номер четыре и пробое на корпус — о причине аварии, которая уже произошла, но которую разбирать по-настоящему ещё только собирались.

Он поставил кружку на стол.

— Всё, идём.

— Ну наконец, — обрадовался Пашка. — А то без нас начнут.

* * *

Утро стояло жаркое уже с раннего часа, густое и по-июльски неподвижное. Липы цвели вдоль всей дорожки от общежития до проходной, тяжёлые ветви тянулись над головой, усыпанные мелкими жёлто-зелёными соцветиями, и воздух был густой от их медового запаха. Пчёлы гудели вразнобой, каждая по своему делу, и в этом нестройном непрерывном гуле было столько лета, что он почувствовал его почти физически. В его Москве, даже в хорошие годы, лип так много давно не было.