— Начинай замешивать, — тихо сказала она. — Но делай это медленно. Закваска не любит спешки. Она должна принять тепло твоих рук.
Я начала вращать ладонями в деже, соединяя муку с водой. Масса сначала была липкой, комковатой, она цеплялась за пальцы, тяжелым грузом оседала на ладонях. Я месила тесто медленно, чувствуя, как с каждым движением напрягаются мышцы моих плеч и спины. Физическое усилие требовало полной концентрации. Я направляла всю свою злость, всю свою обиду на Маркуса, всю свою невыносимую вину перед Крисом и страх за Софи в это серое, тяжелое тесто. Я била его кулаками, растягивала, складывала пополам и снова вжимала в деревянное дно кадки.
Оливия стояла рядом, молча наблюдая за моей работой. Она не давала советов, не пыталась утешить меня банальными фразами. Она просто время от времени подсыпала на деревянную столешницу горсть серой морской соли из Геранда, крупные кристаллы которой хрустели под моими ладонями, растворяясь в мокром тесте.
В какой-то момент я поняла, что по моим щекам текут слезы.
Они капали прямо в дежу, смешиваясь с серой мукой и солью. Это не были те лихорадочные, панические слезы, которые душили меня на ступенях парижского метро или в номере отеля после объяснения с Софи. Это были медленные, тяжелые и очищающие слезы зрелой женщины, которая наконец-то позволила себе признать, что её мир разрушен и ей придется строить новый на этих руинах.
— Хорошему хлебу нужна соль, Элен, — тихо произнесла Оливия, её теплая ладонь на мгновение легла на мою согнутую спину сквозь серую шерсть свитера. — Даже если это соль твоих собственных слез. Не сдерживай их. Пусть уходят. Хлеб всё примет.
Я кивнула, продолжая месить тесто. Мои ладони горели от соли и трения о дерево, плечи ныли от напряжения, но с каждым ударом кулака по серой массе мне становилось легче дышать. Словно этот тяжелый, физический труд выдавливал из моего тела последние остатки удушающего венского контроля.
Моя прежняя жизнь в Вене была слишком сладкой. Она пахла сахарной пудрой, корицей и ванилью, скрывая под этим уютным фасадом гнилую пустоту измен Маркуса. В Париже всё было слишком острым, хаотичным и болезненным. Но здесь, в этой нормандской кухне, пахнущей березовыми дровами и солью, всё было настоящим. Грубым, простым и честным.
Мы сформировали из подошедшего теста круглые, тяжелые буханки. Оливия сделала на каждой из них глубокие крестообразные надрезы острым лезвием — швы, которые должны были раскрыться в печи.
С помощью длинной деревянной лопаты с широким плоским концом мы отправили буханки прямо на раскаленный каменный под печи. Оливия закрыла тяжелую чугунную заслонку.