Я смотрела на серый потолок спальни, слушая ровный стук сердца Криса под своей ладонью. Я понимала, что переступила точку невозврата. Моя прежняя жизнь была разрушена окончательно, а на её руинах медленно, но необратимо проступали контуры совершенно нового, опасного и манящего будущего.
Глава 14. Маленькая улика
Тонкий трикотаж темно-зеленой водолазки ложился на кожу иначе, чем несколько часов назад. Мое тело еще помнило чужие, удивительно бережные руки Криса, тепло его спальни и ту пронзительную, исцеляющую близость, которая выжгла во мне остатки венского оцепенения .
Я застегнула молнию на своих темных шерстяных брюках и аккуратно поправила воротник. Мои ноги снова грели его серые шерстяные носки — Крис наотрез отказался позволить мне обуть холодные дорожные ботинки, пока мы хозяйничали на кухне. Сам он уже успел надеть свой легкий серый джемпер и свободные темные брюки. Мы стояли у кухонного острова, на котором остывал наш абрикосовый тарт. Янтарная решетка из теста над густым золотистым конфитюром идеально запеклась, а края пирога слегка отслоились от глиняной формы, наполняя лофт сытным, праздничным ароматом сливочного масла, карамелизованного сахара и ванили .
— Думаю, Крис Дюпон потерял статус сурового минималиста, — тихо заметил он, аккуратно нарезая тарт большим ножом на ровные треугольные сегменты. — Если мои парижские заказчики узнают, что в моей студии пахнет домашним абрикосовым пирогом, они решат, что я размяк.
— Иногда полезно размякнуть, Крис, — я взяла лопатку и бережно переложила первый кусок на простую фаянсовую тарелку. Янтарный джем слегка подрагивал, отражая теплый свет кухонной лампы. — Особая прочность часто кроется именно в мягкости. Спроси у любого строителя. Жесткие конструкции рушатся первыми при малейшем землетрясении.
Он на мгновение замер, держа нож в руке, и посмотрел на меня с какой-то тихой, пронзительной нежностью. В его взгляде не было похоти или торжества победителя — только глубокая, взрослая благодарность за то тепло, которое мы разделили в его спальне.
— Ты права, Элен, — негромко согласился он, откладывая нож. — Моя прежняя жизнь была слишком жесткой. Наверное, поэтому она и разлетелась на куски так быстро.
Мы сели за кухонный стол. Кофе в наших кружках был горячим, а пирог — рассыпчатым, сладким, с легкой кислинкой абрикосовых косточек. Это была идеальная иллюзия дома. Тихой, защищенной гавани, где двое взрослых людей прячутся от осенней парижской сырости. Я ловила себя на мысли, что мне безумно нравится эта минута. Мне нравилось сидеть на его кухне в его шерстяных носках, пить кофе и молчать о будущем.