Глава 35. Разбитая палитра . Крис
Уголь оставляет на бумаге слишком черные, грязные следы, если твои пальцы дрожат. Всю свою профессиональную жизнь я привык доверять линиям: они должны быть четкими, уверенными и подчиненными строгим законам перспективы. Но сегодня грифель крошился под моими пальцами, превращаясь в мелкую темную пыль, которая въедалась в поры кожи и пачкала края большого рулона кальки, разложенного на моем рабочем столе.
Я пытался работать. На моем секретере на улице Шаронн лежали незавершенные чертежи новой квартиры в Сен-Клу, но проект казался мне мертвым, лишенным всякого смысла. Вместо дверных проемов, ниш и расстановки мебели я раз за разом ловил себя на том, что моя рука сама выводит на полях кальки знакомые очертания. Изгиб шеи. Тонкие щиколотки, затянутые ремешками танцевальных туфель. Прядь волос, выбившаяся из деревянной шпильки на затылке. И эти серые, полные невыносимой, затаенной боли глаза, которые смотрели на меня из полумрака моей спальни.
Элена. Или Элен, как я продолжал звать её про себя, не в силах привыкнуть к её настоящему имени.
В лофте стоял тот сухой, холодный полумрак, который наступает в Париже поздней осенью, когда серый свет едва пробивается сквозь запотевшие стекла мансарды. Пахло остывшим кофе, пылью, застарелым табачным дымом от соседей и тем самым березовым углем, который я использовал для эскизов. На кухонном острове всё еще лежала деревянная доска, на которой мы вместе раскатывали тесто для абрикосового пирога. Запах ванили и карамели давно выветрился, уступив место плотной, звенящей пустоте брошенного дома.
Я был в ярости. Первые несколько дней после катастрофы в галерее Селин я чувствовал себя так, словно меня со всей силы швырнули лицом на мокрую парижскую брусчатку. Моя мужская гордость была растоптана. Я, Крис Дюпон, взрослый мужчина, переживший тяжелый уход жены три года назад, снова оказался дураком, которого использовали в чужой игре. Маркус Вольф — мой самый богатый, самый педантичный заказчик — и его молчаливая австрийская жена Элена. Они разыграли передо мной спектакль, в котором мне досталась самая постыдная, самая жалкая роль ведомого дурака.
Я вспоминал нашу ночь в спальне. Тепло её тела, её тихие слезы на моем плече, её мягкие губы… Каждое из этих воспоминаний теперь казалось мне изощренным издевательством, платой за доступ к моим финансовым документам и актам. Она использовала меня. Использовала мою дочь Анну, заставив её привязаться к «чужой» женщине, которая пекла пироги на нашей кухне.
Анна постоянно спрашивала о ней.