— Папа, а где Элен? — её тихий вопрос за ужином два дня назад заставил меня едва не разбить тарелку. — Она уехала в Вену? Она привезет рисунки своей дочери Софи, как обещала?
Я вынужден был врать своему ребенку, пряча глаза: «Да, Анна. У Элен случилось срочное ЧП на работе, ей пришлось уехать. Возможно, она вернется нескоро». Я видел, как лицо моей девочки мгновенно приняло то самое привычное, защитное выражение одиночества, от которого мы так долго пытались избавиться. И я ненавидел Элену за этот её удар по моему ребенку сильнее, чем за всё остальное.
Но по мере того как шли дни, моя злость начала медленно, крупица за крупицей, уступать место какому-то другому, глубокому и болезненному чувству. Обида оседала на дно, обнажая сухие, жесткие факты, которые я больше не мог отрицать.
Я вспоминал подробности того вечера в галерее. Лицо Маркуса — бледное, испуганное, лишенное всякого капитанского лоска. И слезы Селин, которая прижималась к стене, узнав, что Маркус «похоронил» собственную дочь Софи, выдав её за сироту своего друга, просто чтобы скрыть любовницу. Это было чудовищно. Маркус действительно был монстром, который хладнокровно манипулировал всеми вокруг ради своего эгоистичного комфорта.
И Элена. Она не была циничной шпионкой, которая развлекалась за мой счет. Она была загнанной в угол, отчаявшейся женщиной, чей мир рушился на её глазах. Её ложь была не игрой — это была попытка выжить, защитить свою дочь от грязи, в которую её втянул собственный отец. Её слезы на ступенях метро были настоящими. Её паника была настоящей. И её объятия в моей спальне… Мое тело отказывалось верить в то, что эта нежность была фальшивкой. Это была близость двух раненых птиц, которые нашли друг друга в шторме.
Я посмотрел на свой рисунок на столе. Угольный набросок изображал Элену у окна, смотрящую на дождь. В её позе было столько хрупкости, столько одиночества, что мне захотелось немедленно скомкать бумагу и выбросить её в ведро. Но я не смог.
Резкий, дребезжащий звук мобильного телефона на чертежном столе заставил меня вздрогнуть.
Экран светился незнакомым французским номером. Я нехотя взял трубку, ожидая услышать голос очередного назойливого поставщика мебели или разгневанного подрядчика.
— Алло, — хрипло произнес я, прижимая трубку к уху.
— Bonjour, Крис, — донесся из динамика незнакомый, глубокий женский голос с легкой хрипотцой и мягким, зрелым французским прононсом. — Меня зовут Оливия. Я тетя Элены.
Я замер, чувствуя, как внутри меня всё мгновенно напряглось, как перед прыжком с парашютом. Мои пальцы сильнее сжали корпус телефона.