— Элен! Какая неожиданность, — Крис бережно пожал её руку. — Ты тоже здесь? Селин пригласила тебя?
Я смотрел на эту сцену и чувствовал, как мой автопилот рассыпается на мелкие осколки. Элен? Крис называл мою жену Элен. И он смотрел на неё так, как мужчина смотрит только на любимую женщину. Моя тихая, домашняя Элена, которую я считал слабой калекой, запертой в своем гостиничном номере, не просто нашла Криса. Она вошла в его жизнь. Она танцевала с ним, она спала с ним, пока я думал, что полностью контролирую ситуацию.
— Элена? — мой голос сорвался, прозвучав жалко и хрипло. — Что здесь происходит? Кто этот мужчина?
Крис резко обернулся ко мне. Его улыбка мгновенно исчезла, сменившись выражением глубокого, болезненного недоумения. Он переводил взгляд с меня на Элену, пытаясь связать воедино две несовместимые реальности.
— Марк? — Крис сделал полшага назад, его папка с чертежами заметно задрожала в руках. — Но вы ведь говорили, что вы разведены… Что ваша жена больна и живет в Вене... Элен, о чем он говорит? Кто ты?
К нам уже плавно плыла Селин, шурша своим синим шелковым платьем и сияя жемчужными серьгами. Она увидела нашу странную группу и улыбнулась своей безупречной парижской улыбкой, совершенно не подозревая, что под её ногами только что разверзлась бездна.
— Марк, mon chéri! Крис! Элен! О, вы все уже знакомы? Какое прекрасное совпадение!
Я смотрел на Селин, затем на Криса, затем на свою жену Элену, которая медленно открывала свою черную пластиковую папку. Я летел на полной скорости в глухую каменную стену, штурвал не слушался моих рук, резервные системы молчали, а земля стремительно неслась мне навстречу. Конец моего безупречного полета был близок, и я был абсолютно бессилен перед этим неизбежным, сокрушительным крахом.
Глава 26. Осколки в галерее
Пластик черной папки скользнул под моими онемевшими пальцами, раскрываясь со слабым, шуршащим звуком, который для меня прозвучал как скрежет тормозов перед неизбежным столкновением. В этот короткий миг вся фальшивая, глянцевая жизнь, которую Маркус выстраивал годами между Веной и Парижем, сжалась до размеров нескольких бумажных листов, покрытых ровными колонками цифр и печатями.
Мы стояли вчетвером в самом углу галереи, у бронзовой абстрактной скульптуры. В нескольких метрах от нас другие гости вернисажа лениво прохаживались мимо картин, смеялись, пригубливали шампанское и негромко спорили об искусстве, совершенно не замечая того безмолвного, леденящего напряжения, которое сковало нашу маленькую группу. Запах белых лилий стал невыносимо тяжелым, почти трупным, забивая легкие.