— Да, — я слабо улыбнулась, вспомнив Софи. — Моя дочь — это лучшее, что есть в моей жизни. Но иногда так трудно осознавать, что ты больше не можешь защитить их от всего мира. Что они растут и совершают свои собственные ошибки.
Мы проговорили в полголоса еще очень долго. Джазовая музыка на пластинке сменилась тихим шорохом иглы, но никто из нас не двигался, чтобы сменить диск. Теплый свет торшера укутывал нас, создавая иллюзию того, что за пределами этой комнаты нет никакого промозглого Парижа, нет Маркуса, нет Селин и нет нашей сломанной венской квартиры.
Я почувствовала, как непреодолимая, свинцовая усталость последних дней начинает медленно затапливать мое тело. Мои веки становились тяжелыми, а горячая кружка в руках едва заметно покачивалась.
Крис мягко забрал у меня посуду и поставил её на столик. Он аккуратно притянул меня к себе, позволяя моей голове опуститься на его плечо. Нас укутал мягкий шерстяной плед в клетку, который он достал со спинки дивана.
— Спи, Элен, — прошептал он, и его рука бережно погладила меня по волосам. — Спи. Всё закончилось.
Я лежала тихо, боясь пошевелиться. Его рубашка пахла лавандовым кондиционером и сухим кедровым деревом, и под этот ровный, убаюкивающий ритм его дыхания у меня впервые за все эти бесконечные дни отпустило спазм в горле. Мое тело расслабилось, подчиняясь спасительному сну.
Физической измены в эту ночь не произошло. Но эмоционально, засыпая на плече этого мужчины в его просторной фланелевой рубашке, я понимала, что привязалась к нему безвозвратно. Наш баланс с Маркусом был окончательно разрушен, и на его руинах медленно, но необратимо проступали новые, глубокие штрихи моей новой жизни.
Глава 10. Осколки мозаики
Шорох остывающего радиатора отопления у стены и далекий, приглушенный двойными стеклами гул просыпающегося одиннадцатого округа — это были первые звуки, которые вернули меня в реальность.
Я лежала на мягком диване Криса, укутанная в колючий шерстяной плед. На мне по-прежнему были мои темные шерстяные брюки и его фланелевая рубашка — тяжелая, теплая, все еще сохранившая едва уловимый аромат лавандового кондиционера и его кожи. Мои ноги грели его толстые вязаные серые носки, которые смешно топорщились на моих щиколотках. В комнате стоял тот ровный, серый свет парижского октябрьского утра, когда небо кажется сплошным натянутым полотном без единого просвета. Дождь прекратился, но влажность за окном была такой плотной, что стекла мансарды казались матовыми от мелких капель конденсата.
Криса на диване не было. Я приподнялась, придерживая плед на плечах. На журнальном столике стояла пустая керамическая кружка из-под вчерашнего липового чая. Из глубины квартиры, со стороны небольшой кухонной зоны, отделенной от гостиной невысокой кирпичной перегородкой, доносился тихий, ритмичный стук капельной кофеварки и густой, дразнящий аромат свежеобжаренных зерен.