— Мама, тебе действительно плохо, — Софи встревоженно поднялась со своего места, её глаза округлились от испуга. — Давай уйдем отсюда. Тебе нужно на свежий воздух.
— Да... Да, пожалуйста, милая. Давай выйдем, — хрипло выдавила я.
Я кое-как поднялась из-за стола, на ходу бросив на мраморную столешницу несколько мятых купюр евро, даже не считая сдачу. Мы вышли на улицу.
Холодный, мелкий парижский дождь мгновенно ударил мне в лицо, смешиваясь с горячими слезами, которые я больше не могла сдерживать. Я стояла на мокром сером тротуаре бульвара Сен-Жермен под косыми струями воды, судорожно хватая ртом воздух, пахнущий сырым асфальтом и выхлопными газами такси. Воздух Парижа, который Маркус вдыхал годами, сейчас казался мне отравленным, ядовитым.
Софи бережно прижала меня к себе, накинув на мои плечи край своего мокрого mustard-кардигана. Она что-то испуганно шептала мне на ухо, но я не слышала слов. Я понимала только одно: моя тихая, бухгалтерская игра в расследование закончилась, не успев начаться. Это больше не был просто финансовый аудит. Это была война за спасение моей дочери от грязи, в которую её так заботливо втянул собственный отец. И на этой войне у меня больше не было права на слабость.
Глава 5. Высота десять тысяч метров
Частота вибрации в кабине пилотов всегда имеет свой, почти гипнотический ритм, к которому привыкаешь за годы работы настолько, что перестаешь замечать на физическом уровне. Это не просто гул двигателей — это плотный, вибрирующий монолит звука, рождающийся где-то в недрах турбин Rolls-Royce и передающийся через обшивку, штурвал и подошвы тяжелых форменных ботинок прямо в тело. В этом звуке есть странное, убаюкивающее чувство абсолютной власти над пространством. На высоте десять тысяч метров, когда под крылом твоего лайнера проплывают зазубренные, покрытые вечными льдами вершины Альп, мир внизу кажется крошечным, плоским и удивительно незначительным.
Я сидел в левом кресле командира воздушного судна. На мне был безупречно отглаженный темно-синий китель, жесткий воротничок белой рубашки слегка врезался в шею, а четыре золотые нашивки на рукавах тускло отражали оранжевое свечение навигационных дисплеев «glass cockpit». Мои руки привычно лежали на подлокотниках. Штурвал слегка покачивался под действием автопилота, послушно удерживая курс на Париж. На моем левом запястье мягко поблескивали старые механические часы из моей авиационной коллекции — тяжелый хронограф в стальном корпусе, чья секундная стрелка двигалась с механической, безжалостной точностью.