Я медленно опустил трубку. Герхард отключил вызов, оставив меня наедине с ровным, бездушным тиканьем тяжелых стальных часов на моем запястье. Время уходило. Моя высота стремительно приближалась к нулю.
Я посмотрел на книжную полку своего кабинета. Там в серебряной рамке стояла фотография Софи — счастливой, улыбающейся девочки, прижимающей к себе огромного плюшевого медведя, которого я привез ей из какого-то дальнего рейса. Она так гордилась своим отцом-капитаном. Теперь эта фотография казалась мне издевательством. Я вспомнил её пустой, остекленелый взгляд в парижском отеле. «Отец… ты сделал меня сиротой ради своей парижской шлюхи?».
Я потерял свою дочь. Я потерял Селин. Моя роскошная парижская квартира на улице Университета больше не была моим прибежищем — она стала капканом, который захлопнулся на моей шее. И теперь Элена держала в руках ключ от этого капкана.
Моя тихая, домашняя Элена оказалась самым опасным, самым беспощадным противником в моей жизни. Она не устраивала истерик, не плакала на моих плечах. Она просто методично, с холодным расчетом аудитора, просчитала каждый мой шаг, нашла все уязвимые места и лишила меня высоты. Она уложила меня на лопатки на моей собственной территории.
Я сделал глубокий вдох, стараясь унять внутреннюю дрожь. Моя гордость капитана была растоптана, но инстинкт выживания требовал совершить экстренную посадку на любых условиях.
Я взял телефон, открыл чат с Эленой и быстро набрал сообщение:
«Элена. Я согласен на твои условия. Я подпишу проект мирового соглашения. Встреча у нотариуса в Вене в четверг утром. Пожалуйста, не отправляй документы прокурору».
Я нажал кнопку «отправить». Экран телефона погас.
Я откинулся на спинку своего кожаного кресла, глядя на то, как серый венский туман за окном окончательно скрывает очертания соседних домов. Мастер-ворнинг в моей голове наконец-то смолк, сменившись мертвой, пугающей тишиной поражения. Мой идеальный полет был завершен аварийной посадкой на бетонную полосу реальности, и я понимала, что мое небо закрылось для меня навсегда. Я потерял высоту, которую так долго и эгоистично удерживал над жизнями близких мне людей.
Глава 40. Кабинет с видом на собор
Венский утренний мороз пах железной окалиной, сырым углем и той плотной, ледяной сыростью, которая поднимается от Дунайского канала перед первыми настоящими снегопадами. В начале ноября город всегда казался мне неуютным, словно его величественные барочные дворцы и широкие бульвары наспех оборачивали в серую оберточную бумагу тумана, защищая от надвигающейся зимы.