— Маркус изменял мне три года, Оливия, — тихо сказала я, глядя на танцующее пламя. — Он купил квартиру в Париже на наши деньги. Обустроил её. И… он втянул туда Софи. Он сказал своей любовнице, что Софи — сирота его погибшего друга. Он отказался от собственного ребенка ради своего удобства.
Оливия слушала меня молча. Её лицо оставалось спокойным, но её пальцы, лежавшие на коленях, слегка сжались. Она не ахала, не качала головой в притворном ужасе. Она просто кивала, принимая мою боль с тем мудрым спокойствием женщины, которая видела в этой жизни слишком многое, чтобы удивляться человеческой низости.
— И ты разрушила этот его мир? — тихо спросила она, делая глоток чая.
— Да. Я нашла его счета. Я нашла его дизайнера. Я пришла в галерею его любовницы и предъявила документы, — я сделала еще один глоток, чувствуя, как тепло камина начинает клонить меня в сон. — Но в этой войне я разрушила не только его. Я причинила боль Софи. И я… я предала человека, который искренне полюбил меня. Дизайнера, Криса. Он ни в чем не виноват, но я использовала его, чтобы подобраться к Маркусу.
Оливия поднялась со своего кресла, подошла ко мне и мягко погладила меня по голове, как делала в детстве, когда я разбивала коленки.
— Ты защищала свое гнездо, Элен, — тихо произнесла она. — И на войне трудно оставаться чистой. Ты совершила ошибки, но ты сделала то, что должна была сделать. Теперь ты здесь. Океан заберет твою боль, если ты позволишь ему. А сейчас тебе нужно просто поспать. Твоя постель уже согрета грелкой.
Я поднялась, чувствуя невероятную, свинцовую тяжесть во всем теле. Оливия проводила меня в гостевую спальню на втором этаже, где пахло лавандовым мылом и чистым льном. Я легла под теплое пуховое одеяло, не снимая своего кремового свитера и брюк, — у меня просто не осталось сил на переодевание.
За окном бушевал Ла-Манш, ветер сотрясал деревянные ставни дома, но этот шум океана больше не казался мне враждебным. Он убаюкивал меня, унося прочь от Вены, от Парижа, от Маркуса и от Криса. Я сделала свой первый шаг к обретению собственного баланса, и здесь, в Нормандии, я была в безопасности. Я закрыла глаза и впервые за много дней уснула глубоким, спасительным сном без кошмаров.
Глава 31. Соленое тесто
Запах березовой золы из остывшего камина смешивался с соленым утренним сквозняком, который проникал сквозь тонкие щели старых оконных рам гостевой спальни. Я открыла глаза, чувствуя, как прохладный воздух Нормандии ласкает мое лицо. За окном монотонно, тяжело и ритмично рокотал Ла-Манш. Этот звук не имел ничего общего с хаотичным шумом парижских улиц или благородной тишиной нашего венского дома. Он казался дыханием огромного, живого существа, которому не было дела до человеческих драм.