Я выиграла свою войну с Маркусом. Мои бухгалтерские папки уничтожили его парижский рай. Но цена этой победы оказалась слишком страшной. В попытке наказать неверного мужа я хладнокровно растоптала то единственное теплое, настоящее и живое чувство, которое случайно нашла в этом огромном городе.
Я поднялась на ноги. Тело затекло от холода, а мокрое пальто казалось неподъемными чугунными латами. Я выбросила раскисший пакет с испорченными туфлями в ближайший мусорный бак и медленно побрела по направлению к своему отелю в пятом округе.
Этот путь через вечерний, затянутый дождевой дымкой Париж показался мне бесконечным. Мимо меня проносились автомобили, шурша шинами по мокрому асфальту, на терассах кафе смеялись люди, пили вино и грели руки о теплые чашки, но вся эта жизнь казалась мне призрачной, далекой. Я была чужой в этом городе. Изменницей для мужа, предательницей для любимого мужчины и лгуньей для собственной дочери.
Когда я вошла в свой крошечный гостиничный номер под Пантеоном, в комнате было холодно и темно. Я не стала включать свет. Я сняла свое тяжелое, насквозь промокшее угольное пальто, бросив его на пол у двери, стянула мокрый серый шарф и замшевые ботинки. На мне остался только черный кашемировый свитер и темные брюки. Мои руки мелко дрожали от холода и опустошения.
Я села на край узкой кровати, обняв колени руками. Комната была погружена в ту плотную, безразличную тишину, которая всегда наступает после катастрофы. На моем рабочем столе тускло поблескивал серебристый ноутбук — мой холодный инструмент контроля, который теперь казался мне абсолютно бесполезным.
Я легла на кровать, натянув на себя блеклое покрывало прямо в одежде. Мои глаза были сухими, у меня больше не осталось слез. Я смотрела на серые тени парижских крыш за окном, слушая ровный, монотонный шум дождя, и понимала: Маркус побежден, его жизнь разрушена, но на пепелище нашего брака я осталась абсолютно одна. Без дочери, без Криса и без малейшей надежды на то, что это разбитое на тысячи осколков сердце когда-нибудь сможет забиться снова. Буря прошла, оставив после себя лишь холодную, мертвую тишину.
Глава 28. Разговор на повышенных тонах
Этот стук в дверь не имел ничего общего с деликатным, робким постукиванием отельного портье, приносящего утренний кофе. Он был резким, хаотичным и страшным — словно кто-то снаружи пытался физически пробить толстую дубовую створку, разделявшую мой крошечный номер под Пантеоном и остальной, бушующий мир Парижа.
Я сидела на краю узкой кровати. На мне по-прежнему были мои темные шерстяные брюки и черный кашемировый свитер, который уже успел высохнуть, но всё еще казался мне холодным и чужим. Мои босые ноги были прижаты к старому паркету. Мокрое пальто и серый шарф лежали на полу у двери кучей темного, пропитанного дождевой водой сукна.