Он наклонился и поцеловал меня.
Этот поцелуй — наш первый за долгое время, соленый от нормандского дождя и океанских брызг — был совершенно не похож на те лихорадочные, отчаянные поцелуи в Париже. В нем не было паники, не было мести, не было скрытых мотивов. Это был чистый, глубокий и осознанный поцелуй двух взрослых людей, которые пережили свой шторм и теперь стояли на твердой земле, готовые строить свое новое будущее вместе. Наше танго под дождем на вершине мелового утеса Этрета было завершено, и его финал был прекрасен.
Мы стояли в объятиях друг друга, глядя на бушующий под нами Ла-Манш. Ветер продолжал яростно свистеть между скалами, но теперь этот холодный соленый воздух казался нам нашим собственным дыханием. Я знала, что впереди меня еще ждет тяжелая финансовая битва с Маркусом в Вене, но теперь я не боялась её. Рядом со мной был Крис, и вместе мы были готовы выдержать любую турбулентность. Мы победили наши призраки, и впереди нас ждал только чистый, бескрайний горизонт нашей новой жизни.
Глава 38. Письмо из Сорбонны
Почтальон в Этрета носил старую кожаную сумку, которая пахла мокрым брезентом, соленой пылью и дешевым табаком. Его тяжелые ботинки всегда с особенным, хрустящим звуком шаркали по гравийной дорожке палисадника Оливии, извещая о его прибытии задолго до того, как звякал латунный колокольчик у дверей.
В ту субботу утро было тихим, почти безветренным, хотя серая пелена облаков над Ла-Маншем продолжала висеть низко, обещая новые дожди к вечеру. Я стояла в гостиной у окна, придерживая рукой край деревянной рамы. На мне были мои темные шерстяные брюки, свободный серый шерстяной свитер и теплые войлочные тапочки. Оливия вошла в комнату, держа в руках узкий белый конверт из плотной бумаги, на котором синими чернилами летящим, но узнаваемым почерком был написан адрес нашего нормандского гостевого дома.
— Это тебе, Элен. Из Парижа, — тихо произнесла тетя, протягивая мне конверт. Её мудрые глаза смотрели на меня с мягким, понимающим сочувствием. Она знала, от кого это письмо.
Мои пальцы слегка задрожали, когда я брала бумагу. Я медленно надорвала край. Письмо от Софи. Моя дочь знала адрес Оливии — я сама оставила его на клочке бумаги в её Латинской студии перед своим поспешным отъездом в Вену.
Я развернула плотный лист. На нем ровными, аккуратными строчками без помарок было написано:
«Мама. Я пишу тебе это письмо, потому что говорить по телефону у меня пока нет сил. Все эти дни я не выходила из своей студии. Я смотрела на снимки, которые сделала на мосту Искусств, и пыталась понять. Мне было безумно больно, мама. Я злилась на тебя за то, что ты приехала в Париж не ко мне, а к нему. За то, что ты врала мне. Но вчера я долго разговаривала с Селин в галерее. Я пришла, чтобы забрать свои вещи и сказать, что увольняюсь. Селин плакала. Она рассказала мне всё, что ты открыла ей на том вернисаже. И… я поняла, мама. Я поняла, что отец буквально похоронил меня перед ней, сделав сиротой своего друга. Это так страшно и грязно, что у меня до сих пор не укладывается в голове. Я поняла, почему ты молчала и почему ты была с Крисом. Ты защищала меня. И ты заслуживаешь того, чтобы быть счастливой, даже если твоя новая жизнь кажется мне сейчас странной и чужой. Я не злюсь на тебя больше, мама. Я хочу встретиться. Приезжай в мою студию в понедельник, когда вернешься из Вены. Я буду ждать. Я люблю тебя. Твоя Софи».