Вскоре по кухне поплыл невероятно густой, сильный и глубокий аромат пекущегося хлеба. В нем не было кондитерской приторности. Это был запах выживания, плотной поджаристой корочки, древесного угля и морской соли. Этот запах заполнял собой всё пространство, вытесняя из моей души остатки серой тревоги.
Я сняла свой сине-белый полосатый фартук, повесив его обратно на вешалку у двери. Мои руки были сухими, покрытыми тонким слоем белой мучной пыли, а ладони слегка горели от соли. Я подошла к окну. За стеклом, сквозь пелену мелкого дождя, высились белые скалы Этрета, о которые с грохотом разбивались серые волны Ла-Манша.
Я посмотрела на свои пальцы. На них больше не было обручального кольца — я выбросила его в Вене, но на коже остался едва заметный, бледный след. Этот след когда-нибудь исчезнет. Жизнь, склеенная заново из осколков, не будет прежней, но в ней впервые появилось то самое твердое основание, на котором можно было стоять обеими ногами. Буря утихла, оставив после себя лишь соленый вкус на губах и запах свежего нормандского хлеба, который медленно остывал на деревянной решетке за моей спиной.
Глава 32. Карты на стол
Старая, потрепанная колода карт ложилась на сукно стола с глухим, плотным бумажным шелестом. Карты были старыми, с затертыми до мягкости углами и облупившейся краской на средневековых миниатюрах. Оливия хранила их в небольшом бархатном мешочке цвета увядшей розы — этот мешочек пах сушеной лавандой, воском и пылью, как и вся её нормандская гостиная.
За окнами Этрета окончательно сгустились холодные, сырые сумерки. Моросящий дождь, утихший было к обеду, возобновился с новой, монотонной силой, шумно стирая очертания меловых утесов на побережье. Наша выпечка давно закончилась, но густой, кисловатый аромат свежего нормандского хлеба всё еще невидимым теплым облаком стоял в гостиной, смешиваясь с запахом горящих в камине березовых поленьев.
Я сидела в глубоком плетеном кресле у самого огня. На мне был мой свободный серый шерстяной свитер, темные брюки и мягкие войлочные тапочки Оливии. Мои ноги наконец-то согрелись, но внутри меня всё еще вибрировала та звенящая, холодная пустота, которую я привезла с собой из Парижа и Вены. Оливия присела напротив за небольшой круглый столик из темного дуба. Теплый свет торшера выхватывал из полумрака её серебристые волосы, собранные в аккуратный узел, и её крупные, сильные руки, которые с невероятной ловкостью тасовали колоду.
— Я не верю в гадания, Оливия, — тихо сказала я, глядя на то, как карты тактильно шуршат в её пальцах. — Я бухгалтер. Я привыкла верить только тем цифрам, которые могу проверить сама. Карты — это просто бумага и краска.