Селин повернулась ко мне. На её лице, несмотря на слезы, проступило выражение искренней, глубокой теплоты.
— Кондитерская в Нормандии… — тихо повторила она, и в её карих глазах отразилась мечтательная грусть. — Это звучит прекрасно, Элена. Настоящее, соленое прибежище у самого края океана. Знаешь… возможно, когда-нибудь я приеду к тебе в Этрета, чтобы купить твой абрикосовый тарт.
— Я буду ждать тебя, Селин. Без фальшивых имен, — я улыбнулась ей.
Я подошла к ней, и мы обнялись — коротко, крепко и бережно. Это было объятие двух взрослых женщин, которые пережили один и того же шторм, сбросили свои маски и смогли выйти из него с чистыми, свободными душами. Мы разделили одну боль на двоих и теперь отпускали её в прошлое.
Я повернулась, открыла стеклянную дверь галереи и вышла на улицу.
Прохладный, влажный парижский воздух утреннего седьмого округа мгновенно ударил мне в лицо, наполняя легкие чистотой. Дождь утих, сквозь серую пелену облаков пробивался слабый луч бледного ноябрьского солнца. Я шла к метро быстро, легко, чувствуя, как с каждым шагом за моей спиной растворяются призраки Вены и Парижа. Мой баланс был чист, и впереди меня ждали только соленые нормандские скалы и новая жизнь без единой ошибки.
Глава 43. Запах корицы и прилива
Запах корицы имеет удивительное свойство: он способен согреть изнутри даже самую холодную, пропитанную морскими ветрами комнату. Но когда этот пряный, домашний аромат смешивается со свежим, соленым дыханием прилива Ла-Манша и запахом березовых дров, рождается нечто совершенно особенное. Рождается запах покоя. Запах дома, который ты наконец-то построила сама, своими собственными руками, на прочном нормандском граните.
Стоял теплый, солнечный май следующего года. Весна в Этрета была ослепительно красивой. Меловые скалы казались белоснежными на фоне ярко-синего, глубокого атлантического неба, а в небольшом палисаднике нашей гостевой усадьбы буйно цвели пышные, сочные кусты голубой и фиолетовой гортензии, которые Оливия так заботливо выхаживала всю зиму.
Я стояла за широким прилавком нашей маленькой кондитерской «Chez Hélène», располагавшейся на первом этаже дома Оливии с видом на набережную. На мне были легкие свободные брюки из тонкого песочного льна, простая кремовая льняная рубашка со свободными рукавами, подвернутыми до локтей, и мой любимый сине-белый полосатый фартук из плотного хлопка. Мои волосы были убраны назад и заколоты простой деревянной шпилькой. Кожа лица успела покрыться легким золотистым нормандским загаром, а руки были привычно покрыты тонким слоем белой мучной пыли.