Селин налила мне воды из пластиковой бутылки. Мы сидели в пустом зале, где еще неделю назад шумела парижская богема, обсуждались романы Саган и пилось шампанское, и это молчание между нами казалось удивительно чистым, лишенным всякой фальши.
— Знаешь… я ведь верила ему, Элена, — Селин тихо сделала глоток воды, глядя на свои пальцы без привычных колец. — Маркус был так убедителен. Он создал для меня целый мир, в котором он был благородным рыцарем, несущим свой тяжелый крест ради больной жены и погибшего друга. Я так гордилась им. Я думала, что спасаю его, дарю ему глоток чистого воздуха здесь, в Париже. А оказалась… оказалась просто удобным терминалом для его эстафетных рейсов.
— Он делал это со всеми нами, Селин, — тихо ответила я, глядя на то, как серый свет из окна отражается в воде моего стаканчика. — Для него мы все были функциями. Я была его надежным тылом в Вене, который вел его счета и обеспечивал идеальный быт. Ты была его страстью и парижским шиком. Софи — его возможностью казаться благородным покровителем. Крис — инструментом для постройки его пентхауса. Маркус любил не нас. Он любил себя в наших глазах. Свое отражение успешного, сильного мужчины-капитана, который держит под контролем всё и всех вокруг.
Селин согласно кивнула, её жемчужные серьги покачнулись. Из её глаз медленно покатились две крупные слезы, но она не стала их вытирать, позволяя им оставлять влажные дорожки на её бледных щеках.
— Как Софи? — спросила она тихо. — Она… она простила тебя?
— Да. Мы получили её письмо в Нормандии, — на моем лице невольно появилась слабая, теплая улыбка. — Она поняла, почему я молчала. Софи остается в Париже, продолжает учебу в Сорбонне. Я выбила у Маркуса через мировое соглашение полный отказ от венской квартиры и создание крупного трастового фонда для неё. Теперь она финансово независима от него и может спокойно учиться. Но из твоей галереи ей пришлось уйти. Ты ведь понимаешь.
— Конечно, — Селин грустно улыбнулась. — Ей нельзя здесь оставаться. Но Софи — потрясающе талантливая девочка. У неё большое будущее в искусстве, я уверена в этом. Я рада, что ты смогла защитить её.
Она поднялась со своего ящика, подошла к столу и взяла небольшой рулон упаковочного скотча. С тихим, резким треском она оторвала кусок ленты, запечатывая очередную коробку. Этот звук разрывал тишину зала, как выстрел, но он больше не пугал меня.
— А ты, Элена? Что ты будешь делать дальше? — спросила Селин, не поворачивая головы.
— Я уезжаю в Нормандию, в Этрета, к тете Оливии, — я поднялась, накинула свое длинное пальто на плечи и обмотала шею серым шарфом. Моя кожаная сумка привычно легла на плечо. — Мы будем вместе содержать её гостевой дом. Я хочу открыть там свою маленькую кондитерскую у самого моря. Печь соленый нормандский хлеб на закваске и яблочные пироги. Пора сменить отчетные таблицы на запах корицы и прилива.