В кабине пахло озоном, нагретым пластиком приборных панелей и сухим, кондиционированным воздухом, который подавался из систем жизнеобеспечения. Справа от меня молча сидел Томас Кляйн, мой второй пилот. В свои сорок восемь лет он был надежным, исполнительным парнем, который никогда не задавал лишних вопросов и идеально выполнял карты контрольных проверок. Сейчас Томас, прижав к уху наушник гарнитуры, негромко переговаривался с диспетчером сектора Мюнхен-контроль, координируя прохождение очередной точки маршрута.
Томас знал о моей парижской жизни. Не всё, конечно, но достаточно, чтобы понимать, почему я так упорно забирал себе в расписании почти все эстафетные рейсы во Францию. Профессиональная солидарность пилотов — штука крепкая. В нашей работе слишком много стресса, слишком много ответственности за сотни жизней за спиной, чтобы тратить время на морализаторство в кабине. Каждый расслабляется по-своему, и Томас молча признавал мое право на личную свободу, никогда не переступая невидимую границу вежливости.
Я повернул голову, глядя на экран метеолокатора. В районе Страсбурга дисплей высвечивал небольшие зеленые и желтые пятна — легкая облачность, ничего серьезного. Никакой болтанки не предвиделось. Вся моя жизнь была построена по принципу этого полета: точный расчет, своевременный обход опасных зон и жесткий контроль над приборами.
Я не считал себя плохим человеком или негодяем. Напротив, я искренне полагал, что поступаю максимально благородно по отношению к обеим моим женщинам. Элена получала от меня стабильность, высокий социальный статус, роскошную квартиру в Вене и уверенность в завтрашнем дне. За двадцать два года нашего брака я ни разу не повысил на неё голос, не устроил ни единого скандала. Она была идеальной хозяйкой нашего венского дома, прекрасным бухгалтером, который избавлял меня от скучной бумажной рутины, и матерью нашей дочери. Я уважал её. Но уважение и страсть — это абсолютно разные вещи, которые редко уживаются в одном семейном гнезде дольше десяти лет.
Вена была моей тихой, безопасной гаванью, куда было приятно возвращаться, чтобы перевести дух. Но Париж... Париж был моим небом. Там, на улице Университета, в квартире, которую мы с Селин обустраивали с такой любовью, я чувствовал себя живым. Селин Мартен дарила мне то чувство легкости и полета, которое давно исчезло из моих отношений с Эленой, превратившихся в скучный, предсказуемый балансовый отчет.
Я вспомнил лицо Элены в тот вечер, когда она нашла ключи. Это была глупая, досадная ошибка с моей стороны — забыть бархатный мешочек в боковом кармане летной сумки. Обычно я был предельно аккуратен, но в тот раз усталость после тяжелого захода на посадку в тумане притупила мою бдительность.