Я налила ей теплого чая из глиняного чайника и положила на тарелку самый красивый кусок пирога с ровной решеткой из теста.
— Твой папа отлично режет масло, Анна, — заговорщически подмигнула я девочке. — Но, кажется, с тестом у него были проблемы. Пришлось взять контроль в свои руки.
Анна осторожно откусила кусочек тарта. Её глаза мгновенно округлились от удовольствия, и защитная броня на её лице начала медленно таять.
— Это очень вкусно, — признала она, запивая пирог чаем. — Мама… то есть, у нас дома никто давно не пек пироги. Папа умеет делать только тосты и пасту с сыром.
При упоминании матери Крис едва заметно нахмурился, но тут же перевел тему, бережно коснувшись плеча дочери.
— Покажешь, что ты нарисовала сегодня? — спросил он.
Анна согласно кивнула, спрыгнула со стула и через минуту вернулась со своим большим альбомом для эскизов. Она раскрыла его на кухонном столе прямо перед нами.
На плотной шероховатой бумаге углем и белым мелом был изображен мост Искусств в Париже. Линии были еще немного неровными, но в рисунке чувствовалась удивительная, взрослая глубина и точное понимание перспективы.
— Анна, это потрясающе, — я искренне наклонилась над альбомом, ведя пальцем над бумагой, не прикасаясь к углю. — Посмотри, как точно ты передала тени под арками моста. Моя дочь Софи — она тоже художница, сейчас учится в Сорбонне — всегда говорит, что передать отражение воды в угле — это самое сложное. Но у тебя получилось. Вода кажется живой, настоящей.
Анна подняла на меня глаза. В них больше не было настороженности — только удивление и робкая радость от того, что её работу оценили профессионально, без банального взрослого сюсюканья.
— Правда? — тихо спросила она. — А ваша дочь рисует мосты?
— Да. Она рисует всё — мосты, крыши Парижа, случайных прохожих, — я тепло улыбнулась, чувствуя, как при упоминании Софи у меня снова сжимается горло. — Если хочешь, когда-нибудь я покажу тебе её эскизы.
— Я бы очень хотела, — Анна закивала, придвигая альбом ко мне ближе. — Посмотрите, а здесь я пыталась нарисовать собор…
Следующий час мы провели за кухонным столом, листая альбом Анны и обсуждая карандашные штрихи, перспективу и разные виды штриховки. Крис сидел рядом, подперев подбородок рукой, и смотрел на нас с такой глубокой, сияющей теплотой в глазах, что мне становилось физически больно. Он видел во мне женщину, которая смогла растопить лед в сердце его одинокой дочери. Он видел во мне начало своей новой, честной семейной гавани.
А я была самозванкой. Лгуньей, которая использовала их тепло, чтобы подобраться к тайнам Маркуса. Каждый раз, когда Анна улыбалась мне, доверчиво заглядывая в глаза, я чувствовала себя преступницей.