— Не трудись. Мирая в обмен на мое молчание. Видишь, как мало я прошу. Как я деликатен.
Урсула, наконец, разжала кулаки, выпуская измятую ткань. Глубоко вздохнула:
— Молчание? — ее щеки вновь зарозовели. — Молчание о чем, мой дорогой?
— О твоих связях с Кольерами.
Уголки ее губ дрогнули, и она вдруг рассмеялась. Чисто, звонко.
— А какой тебе интерес? А? — синие глаза лихорадочно сверкнули. Она тут же закивала, будто соглашалась с собственными мыслями: — Ах, вон что… Надо признать, эта дрянь была красивая. Но ведь это предсказуемо, с твоей-то кровью. Зря твой отец надеялся на что-то. Никогда тебе не стать истинным высокородным. Ты останешься бастардом, что бы ни сделал.
Грейн схватил ее за руку, игнорируя оскорбление:
— Почему «была»?
— Потому что ее личико уже не так прекрасно. Кольеры, мой дорогой. Что с них взять?
Грейн старался держать себя в руках. Оставалась лишь надежда на то, что Урсуле, действительно, солгали. Но за последние дни могло случиться все, что угодно. На расстоянии он мог лишь верить Элару на слово. Элару, которому было довольно мало веры…
Грейн вздохнул:
— Я хочу, чтобы ты расторгла договор с Кольерами. Вытащи ее оттуда. И никто ни о чем не узнает. Обещаю.
Стерва поднялась на ноги, оправила платье, огладила пузо. По всем закономерностям она уже должна биться в истерике, но в ее лице ничто не предвещало бури. Урсула задрала подбородок:
— А никто и не узнает.
Грейн повел бровями:
— Мне бы твою уверенность.
— А ты докажи… Предоставь документы.
Грейн покачал головой, скрестил руки на груди:
— Мы не в суде, Урсула. Разумеется, я не стану доводить дело до суда, потому что это бросит тень на оба дома. Достаточно лишь того, что твои бесчинства дойдут до отца. И ты ведь понимаешь, что будет. Тебя вышвырнут. Или объявят безумной. Но в обоих случаях ты никогда не увидишь своего сына, которого так ждешь. Неужели это того стоит? Никогда…
Грейн заметил, что ее лицо дрогнуло. Урсула вновь побледнела, нащупала кресло и опустилась.
— Чем ты думала, Урсула? Я знаю, что такое вырасти без матери. Хочешь обречь на это собственного ребенка?
По ее лицу катились слезы. Она громко судорожно всхлипнула, вцепившись в подлокотники:
— Ведь все ради него. Ради него! — она яростно гладила живот. — Только чтобы он не страдал. Я должна была наказать эту гадину. Чтобы не повторилось. Чтобы не повторилось! Ты слышишь? Ты не понимаешь!
Грейн покачал головой:
— Нет, не понимаю. И не хочу понимать. Но уже довольно, вытащи ее.
Она размазала слезы по лицу:
— Не могу.
— Почему? Ты ее владелица.
Урсула покачала головой, сглотнула, опустила глаза: