Я сглотнула, приподнимаясь на локте:
— Не надо гвардию. Я ведь к тебе не вламывалась.
Сама удивилась звучанию собственного голоса. Спокойный, ровный. Уставший.
Незнакомка хмыкнула:
— Тоже верно. Дело говоришь… Но кроме бродяг да ворья тут ночами никого не бывает.
Я, наконец, села, потерла глаза, проморгалась. Летучий фонарь скупо освещал квартиру. Крошечную, как тюремная камера. Я сидела на полу тесной прихожей, прямо напротив, на стальном багажном контейнере, вероятно, служившим здесь шкафом, устроилась хозяйка. Худенькая, маленькая имперка в мятой ночной кофте. Взлохмаченные темные волосы закрывали большую половину лица, белевшего в отсветах фонаря. Она не выглядела грозной. Но внешность всегда может быть обманчивой. Я помнила о том, что она была чем-то вооружена.
Имперка скрестила тонкие руки на груди:
— Так кто такая?
Я опустила голову, не понимая, что отвечать. Проклятое платье и так говорило за меня. Или хозяйка ждет, что начну врать? Чтобы уличить и иметь повод?
Я молчала. И она молчала. Повисла наэлектризованная тишина, наполненная мерным гудением каких-то приборов. Я, наконец, встала, инстинктивно вцепилась в ворот платья, будто этот жест мог защитить:
— Я… пойду…
Та лишь снова хмыкнула:
— А есть куда?
Я молчала.
— Я такое нутром чую. Влезла бы ты без нужды сюда рыдать…
Я снова молчала, не понимая, что делать. Осталось, только чтобы эта щуплая девка сдала меня. Я не сомневалась, что Кольеры не поскупятся на вознаграждение. И если она уже обо всем догадалась…
Незнакомка легко спрыгнула с багажного контейнера, шагнула почти вплотную:
— Бордельная, да? — Я скорее почувствовала, чем увидела, что она улыбнулась. — Откуда?
Она была настоящей крошкой, едва достигала темной макушкой моего плеча. Чем-то неуловимо напоминала Финею. Я снова молчала. Поняла, что она имела в виду, и ход ее мыслей мне был только на руку. Но я не могла сообщить каких-то достоверных подробностей и попросту боялась все испортить. Оставалось лишь ждать, что она сама придумает мою историю. Это было самым разумным: сама придумает, сама поверит. Мне нужно было лишь вовремя поддакивать.
— Погоди! — имперка выставила палец. — Дай, сама угадаю! Руки-ноги целы… Морда цела… Из «Имперских радостей»?
Я молчала. Девица покачала головой сама себе:
— Не, погоди… Больно ты невзрачная для «Радостей». Там такую и полы мыть не впустят. В «Развратную красотку» имперку не возьмут… Неужели, «Четыре луны»?
Я снова многозначительно молчала, уловив, как изменился тон. Наконец, робко кивнула.
Девчонка опустила голову, помолчала. Вновь хмыкнула. Вскинулась, отвела волосы со щеки: