Спина горела. Целиком. Не было конкретного источника боли, она разлилась, как вода, заполнила все без остатка. Снаружи и внутри. Я не могла даже вообразить, что будет, если хлыст вновь пройдется по свежим ранам. От одной этой мысли пересохло во рту.
Она засмеялась, эта полоумная тварь. Сверкала белыми зубами. Даже взгляд изменился. Но все оборвалось внутри, когда она направилась ко мне. Приблизилась, тронула волосы, провела ладонью, будто гладила форсийского дага. Я дернулась от омерзения, но цепи прочно держали. Я была совершенно беспомощной. Урсула провела пальцем по моей щеке, и меня едва не вывернуло от этого касания. Я зажмурилась.
— Она красивая, эта сучка. Ведь так? Это тебя останавливает, Радан?
Он молчал.
Урсула дернула ворот моего невесомого платья, и ткань с треском разошлась, скользнула по телу к ногам. Стерва придирчиво осмотрела меня, взгляд задержался на груди, на призывно выкрашенных сосках.
— То, что надо, да, Радан? Ну, ответь мне: девка красива? Кажется, вы, мужчины, любите таких. Ты бы хотел ее?
Повисла пауза, перемежаемая беззаботными птичьими пересвистами. Радан не понимал, что ответить. Думаю, сейчас он мечтал только провалиться.
— Ну же, отвечай! Хочешь получить эту сучку? Сказали, она девственница.
Радан покачал головой:
— Нет, госпожа. Эта женщина не в моем вкусе.
Урсула вытаращилась на меня, снова на смотрителя:
— Видимо, у тебя совсем нет вкуса, Радан. У всех низкорожденных нет вкуса? Я помню, как смотрел на нее мой муж…
Ее муж даже не взглянул на меня. Ни разу. Ни на меня, ни на Лирику. Всему виной лишь воспаленная фантазия этой высокородной стервы. Все мои грехи — лишь плод ее больного воображения. Только я, я — настоящая!
Гадина вернулась к Радану:
— Иди, давай.
Смотритель молчал.
— Ну же! Я приказываю.
Радан поднял голову, посмотрел прямо ей в лицо:
— Я не имперский палач, госпожа… — и взгляд, и тон были неожиданно твердыми.
Урсула поджала губы, выдрала хлыст из его рук:
— Ты безвольное ничтожество, Радан. Кажется, ты не стоил моего прощения, я поторопилась.
Он промолчал, лишь склонил голову. Но тут же отвернулся, не желая смотреть на меня. Он ублюдок, раз связался с этой стервой, но он чуть лучше, чем можно было бы подумать. Даже если им руководила всего лишь трусость…
Можно ли подготовиться к боли? К такой — никогда. Она доставала до внутренностей, прошивала насквозь. Сейчас я хотела, чтобы Радан был прав. Чтобы я не выдержала. Больше не на что было надеяться. Я бы многое отдала, чтобы на месте этой полоумной стервы оказался ублюдок, который истязает Финею. Любой мужчина казался сейчас милосерднее моего палача. Мама как-то сказала, что женщины — самые жестокие в мире создания. И безжалостнее всего они к таким же женщинам.