Тепло разливается по моей крови, но я отказываюсь позволить ему выбить меня из равновесия.
— Всё нормально.
— После колодца боли не было? — спрашивает он.
— Не было.
Прошёл всего один день, но я так же боюсь надеяться, что это сработало, как и боюсь того, что это значит, если не сработало. Если колодец здесь исцеляет, а тот, что дома, нет, то я всё так же далека от понимания, почему.
Мысль о днях без боли, о том, чтобы никогда не беспокоиться о приступах, которые приходят без предупреждения и выводят меня из строя на несколько дней, о том, чтобы больше никогда не переживать, как скрыть свою слабость от мира, кажется почти невозможной.
Я слишком боюсь желать этого, слишком напугана снова проиграть, чтобы позволить себе по-настоящему поверить, что это возможно.
И всё же какая-то маленькая, непокорная часть меня отказывается позволить надежде умереть. Прошлая ночь была интенсивной, и то, что я пережила всё это всего лишь после того, как оправилась от головной боли, кажется хорошим знаком.
Я снова поворачиваюсь к картинам и подхожу к последней. Основа изображения напоминает каменную стену, отмеченную ярким белым шрамом. На самом деле она немного похожа на стену крепости, но пролом произошёл в ночь, когда погибла Холли, так что это должно быть что-то другое. Разве что Генри думает о проломе, что вполне возможно, ведь это искусство его сестры.
— Что она делает? — спрашиваю я.
Вокруг неё в воздухе словно потрескивает статика. Колючее ощущение пробегает по моей коже, и я закрываю глаза.
Генри подходит сзади, его тепло прижимается к моей спине, пока магия, заключённая в картине, давит на меня спереди. Я едва заметно откидываюсь назад, к нему. Я глубоко вдыхаю, и меня даже не раздражает, что я вдыхаю его запах — запах холодного леса. Странное спокойствие накрывает меня. Оно напоминает то умиротворение, которое я чувствую, когда лежу в постели с Айдией, а она улыбается.
Когда я снова открываю глаза, картина изменилась. В самом центре ярко-красное пятно, а от него расходятся мелкие брызги. Это похоже на пятно крови.
Я смотрю на него, едва осмеливаясь дышать. В памяти вспыхивает непрошеное воспоминание — вспышка крови, боли и захлёбывающихся, рыдающих слёз.
Я срываюсь с места. Я даже не думаю о предупреждении Генри никогда от него не убегать, пока не распахиваю дверь галереи.
— Я не убегаю. — Мой голос звучит хриплым шёпотом.
Он уже позади меня.
— Я знаю. Это у всех самая нелюбимая. На неё трудно смотреть, — тихо говорит он. — Она называется зеркалом сердца. Она должна показывать скрытые части сердца человека.