Я знаю это чувство — бессилие, гнев, который рвётся наружу. Именно этого я и хочу от неё. Мне нужно, чтобы она знала: здесь можно злиться. Со мной это безопасно.
— Ты не можешь, — выдыхает она.
— Я должен попытаться.
Харлоу прижимает ладонь к сердцу и пытается унять дрожь в своём теле.
— Вот где болит, — хрипло говорит она. — Я раньше знала, как это выносить. Я могла, потому что Айдия тоже могла. Но они отдали её тому чудовищу, и теперь её нет, и это всё моя вина.
Свет в её глазах гаснет. Она поворачивается и сметает всё со стола своего отца. Изящный набор хрустальных стаканов и резной фонарь разбиваются о пол. С силой она переворачивает стол на бок, затем хватает каминную кочергу и начинает бить по каминной полке. Осколки стекла разлетаются из ваз и дорогих на вид статуэток, стоящих там, а когда кочерга застревает в портрете её родителей, она разрывает его.
Она начинает колотить по столу, и вся её ярость и боль вырываются наружу в жестоких взмахах железной кочерги.
— Я не буду послушным маленьким солдатом. Я не буду оружием. Я не буду молчать. Я не будуими !
Её голос сорван. Её ярость — живая сила.
Она бьёт кулаком себя в грудь.
— Вот где болит. Здесь. И везде ещё, и это никогда не прекратится.
Она поворачивается и проводит кочергой по столу. Та цепляется за дерево и выскальзывает из её рук, со звоном падая на пол.
Пол усыпан разбитым стеклом и остатками дорогих, хрупких вещей, но Харлоу ещё не закончила. Она оглядывает комнату, лихорадочно ища, что ещё можно уничтожить.
Я вижу войну внутри неё. Я вижу чудовище, которое не хочет распространять боль вокруг. Точно так же, как вижу женщину, которая знает, как легко она может переступить эту грань и стать тем, чего боится.
Если я не остановлю её, она ранит себя — либо осколками на полу, либо собственной взрывной яростью. Я хватаю её за плечо, и она резко оборачивается ко мне, занеся кулак.
Она замирает, глядя на свою руку так, словно удивлена ею.
Медленно я поднимаю руку и беру её кулак в свою ладонь. Она позволяет мне это, но когда я переплетаю свои пальцы с её, она сжимает их крепко.
Она сжимает так сильно, что мои кости начинают скрипеть, словно хочет вдавить свою боль в меня, словно насилие единственный язык, на котором она может заставить меня понять. И я хочу принять это. Я хочу выпить весь этот яд до дна, если это поможет ей не чувствовать, будто она умирает.
Наконец она поднимает на меня взгляд. Её прекрасное лицо исчерчено слезами, волосы растрёпаны и наполовину распущены, одно плечо её платья разорвано. Она выглядит дикой и такой красивой.