Где-то в доме раздаётся тихий стон, но я не могу определить, откуда именно.
— Есть кто? — зову я.
Движение наверху привлекает мой взгляд. Генри перегибается через перила третьего этажа.
— Мы здесь, наверху.
Я медленно поднимаюсь по лестнице, и беспокойство бурлит у меня в животе, когда я достигаю площадки второго этажа. Ещё один пролёт — и я уже задыхаюсь от страха.
Я обхожу перила — и резко останавливаюсь.
Генри стоит над Рейфом, размахивая кочергой. Он выглядит диким. Его волосы влажны от пота и падают на глаза. Верхние пуговицы его белой рубашки расстёгнуты, рукава закатаны до локтей, обнажая сильные предплечья, а его руки покрыты кровью.
— Как думаешь? — спрашивает он, указывая кочергой на Рейфа. — Достаточно?
Лицо Рейфа покрыто пятнами синяков. Его левый глаз распух и полностью закрыт, нос, похоже, сломан, а подбородок покрыт засохшей кровью. Его правое запястье свисает под странным углом, и он согнулся над рёбрами так, будто некоторые из них сломаны.
Нет. Этого недостаточно. Невозможно заставить его почувствовать ту клаустрофобическую панику, которую я ощущала, когда меня захлёстывали приливы бессилия, запертой в теле, над которым я не имела контроля, — заставить его болеть так, как болела я.
— Это второй заход, — говорит Генри. — Я уже один раз его подлечил. Решил, что это будет справедливо, раз он сделал это с вами обеими.
Он говорит так буднично о том, что заново воспроизводит мои раны и раны Айдии на человеке, который их нам причинил.
Моя грудь кажется слишком полной. Вид Рейфа всегда возвращает плохие воспоминания, но видеть, как тщательно Генри обращал внимание — как он убедился, что нанёс точно такие же травмы, — странным образом романтично. Эта жестокая близость должна была бы ужасать меня, но я чувствую больше возбуждения, чем отвращения, и больше облегчения, чем печали.
Рейф моргает, глядя на меня, и бормочет что-то сквозь сломанные зубы.
— Не разговаривай с моей женой, — резко бросает Генри. Его голос несёт ту же угрозу, что и скрежет когтей Истощённых по городским воротам. — Разговаривай со мной.
Рейф морщится.
Приятно видеть, что он боится.
Генри протягивает мне кочергу.
— Хочешь попробовать?
Я удивлена, что не хочу. Так долго всё, чего я желала, — это избить его до кровавой каши за то, что он заставил меня убить человека, которого я любила больше всего на свете. Но теперь, когда у него больше нет власти, мне просто хочется перестать отдавать ему свою энергию и внимание.
Он должен умереть — не только за то, что он сделал, но и потому, что такие люди, как он, всегда найдут способ превратить второй шанс в возможность стать ещё хуже. Как бы мне ни хотелось наблюдать, как он страдает от собственной беспомощности, это не стоило бы того ужаса, с которым я жила бы, зная, что он всё ещё дышит.