— Значит, ты вернёшься в Маунтин Хейвен? — спрашивает Беа.
Я даже не знаю, этого ли хочу. Я знаю только, что находиться здесь, в городе, теперь кажется слишком тяжёлым со всем, что я узнала.
— Ты его любишь? — Беа шепчет этот вопрос, словно старается не спугнуть раненого зверя.
Я хочу сказать ей, что это глупый вопрос — громко и снова и снова отрицать это. Я хочу сказать ей, что любить его — самое глупое и безрассудное, что я могу сделать.
Вместо этого я говорю:
— Но что насчёт Ядовитой Лисицы? Что насчёт женщин, которым мы нужны?
Беа вздыхает и забирает вино из моих дрожащих рук, затем ставит бутылку на стол рядом со мной. Она кладёт руки мне на плечи и встаёт прямо передо мной.
— Думаю, Ядовитая Лисица была нужна тебе не меньше, чем тем женщинам — но ты заслуживаешь немного покоя, Харлоу. Я никогда не знала тебя спокойной. Никогда — до сих пор. То чувство, которое кажется таким неуютным — это безопасность.
Я смотрю на неё, почти не дыша.
— Я говорила серьёзно, когда сказала это перед тем, как ты уехала в Маунтин Хейвен, — продолжает Беа. — Есть больше женщин, которые хотят помогать — которые могут найти в этом исцеление так же, как нашла ты. Ты всегда была чертовски плоха в том, чтобы принимать помощь, но мы с Джози уже давно это планируем, потому что видели, как это помогло тебе. У всех нас есть счёты. Эта сеть дала мне цель, и она помогла Джози исцелиться. Это не то, что ты должна делать в одиночку.
Так долго я была сосредоточена только на себе. Мне даже не приходило в голову, что другие женщины могут исцелиться через то же самое наделённое силой насилие.
— Я всегда просила у тебя только то, что знала — ты можешь мне дать, — говорит Беа. — Позволь нам какое-то время взять всё на себя. Позаботься о себе. Разберись, чего ты хочешь, а когда будешь готова — возвращайся, и мы всегда будем рады тебя видеть.
Она не ждёт моего ответа. Она наклоняется и целует меня в щёку.
Затем поворачивается и идёт к двери, останавливаясь на пороге. Она не оборачивается ко мне, когда говорит:
— И перестань воровать моё любимое вино.
Беа закрывает за собой дверь и оставляет меня наедине с моими призраками.
Я ставлю последнюю любимую бутылку украденного вина на столик и иду в спальню, которая должна была быть спальней Айдии.
Кровать накрыта тонкой белой простынёй, как и большая часть мебели. Только старинный туалетный столик открыт. Я сажусь перед зеркалом, опускаю голову в ладони, и печаль поднимается во мне так, словно весь день ждала именно этого момента.
Я ломаюсь. Моё тело сотрясают рыдания. Я плачу по своей сестре, по самой себе, по той женщине, которой я могла бы стать, если бы моя жизнь была хоть немного менее жестокой. Я плачу за все те разы, когда хотела плакать — и не могла. Больше всего я плачу за все те моменты, когда считала себя слабой, хотя на самом деле была просто сломлена под тяжестью своей скорби.