Я кивнула, хотя на самом деле меня мучила жажда: хотелось выпить свежей воды, а не залежавшейся, из кожаного бурдюка. Мне хотелось побыть одной, чтобы поскорбеть об умершем бизоне – воздать почести мертвым вдали от племени Нил, которые этого попросту не поймут.
В их ряды уже затесался вкус празднества: он прорывался сквозь оставленное силами Дарро потрясение. На ничего не выражавших прежде лицах заиграли улыбки. Люди зашептались о том, что охота эта – охота, которая должна была обеспечить племя лишь стенами для нашего с Актором лупика, – каким-то образом стала самой успешной охотой в истории клана.
Ни одного копья не потеряли. Ни одну кость не сломали.
И все же теперь им хватит мяса, меха, костей и органов на многие, многие зимы.
– Скоро увидимся, Солин, – я отошла в тень. – Я просто… пойду найду себе чего-нибудь поесть.
Солин задержал на мне взгляд, а потом неохотно кивнул.
– Будь осторожнее. Позови, если понадобится помощь.
Сердце мое сжалось.
Я любила его.
Любила как отца, которого забыла, – или отца, которого у меня никогда не было. Я ненавидела себя за то, что мне предстояло сделать выбор.
Нет, не предстояло. Я ненавидела себя за выбор, который уже сделала.
Я отвернулась от костра и поймала взгляд синих глаз Олиша. Лекарь, мой друг, поднял голову. Губы его молча проговорили слово, которое подарила ему я. Слово из языка Зенаша.
«Ловинали».
Прощай.
Я прошептала это слово в ответ.
«Ловинали».
Сердце снова сжалось, и я совершила ошибку и обернулась на Актора. Я замерла: он наблюдал за мной.
Но затем… сын вождя вдруг проявил редкую доброту. Он вздохнул и отвернулся. И не стал меня останавливать.
Пламя не зашипело.
Я провела рукой по пятнистой шкуре Син – мы скользнули во тьму, готовые последовать за моей настоящей судьбой.
* * *
Я нашла его в окутанной облаками ночи.
На небе не сияла луна, которая могла бы осветить мне путь.
Не было там и звезд, по которым я могла бы сориентироваться.
Лишь сердце и шепот вели меня – я чувствовала его муки и страдания. Мне было больно оттого, что я все это ощущала. Оттого, что была этому причиной.
Дарро сделал то единственное, что могло меня спасти… он сделал это потому, что любил меня.
Он былхорошим.
Хоть и верил в обратное.
Дарро стоял в наполненной тенями черноте ночи: его кожа слегка сияла серебром, а волосы стояли дыбом – так часто он ерошил их пальцами. Он напряг спину. Бедра его все еще закрывал волчий мех. Дарро стоял у извилистого ствола какого-то древнего дерева – матриарха этой поляны. Птицы приносили сюда семена, пчелы – пыльцу. Это место стало крошечным убежищем для существ, которые устали от травяного моря.