Он метался по своей комнате, как зверь в клетке. Его маленькое, заваленное барахлом царство, его крепость внезапно превратилась в мышеловку. Он больше не думал ни о Капитолине, ни о Клаве, ни о Залесском. Он думал только о себе. Потому что теперь, когда в их коммуналке начал официально работать следователь, теперь он уже не сомневался: убийца — он. Валик Осокин.
Эта мысль была липкой и тошнотворной. Он не хотел убивать Зубкова. Он вообще не был способен на такое. Но факты — упрямая вещь. Старик умер. А за несколько дней до этого он, Валик, умыкнул у него из комнаты красивую американскую баночку с таблетками. Он был уверен, что это какое-то дефицитное, дорогое заграничное лекарство, которое Зубкову наверняка без надобности, а вот толкнуть на рынке эту баночку можно очень даже выгодно. А когда старик вдруг умер ночью с хрипами, стонами и мольбой о помощи, Валик сразу вспомнил про эти таблетки. Ему стало страшно до одури. Получается, что Зубков откинул копыта из-за того, что он перестал принимать эти самые таблетки? Он, Валик, своими руками оборвал последнюю ниточку его жизни?
Валик гнал эту мысль из головы, пытался убедить себя, что Зубков умер совсем по другой причине, и он уже почти поверил в это, успокоился и вернулся к прежней жизни, как вдруг земная твердь провалилась под ним, и в коммуналке объявился следователь Никитин. В холодном поту Осокин вспоминал свой второй, еще более страшный промах. Зачем, зачем он, как последний дурак, признался этому следователю в своих делишках? Рассказал про билеты, про толкучку… Он хотел подмазаться, стать полезным, своим. А вместо этого сам сунул голову в петлю правосудия. Теперь у Никитина все сходилось: Осокин — мелкий спекулянт, вор. Он украл у Зубкова таблетки. Не просто украл ценное лекарство, а лишил несчастного больного последнего шанса на жизнь. В суде все это прозвучит как хорошо продуманный план. И все, Валику конец. Вышка.
Паника сжимала его сердце ледяными щупальцами. Нужно было что-то делать. Бежать? Куда? Его найдут за один день. Сидеть и ждать ареста? Это было невыносимо. Оставалось одно — идти к нему. Идти и каяться. Признаться во всем самому. Что украл — да. Но по глупости, по незнанию. Без всякого умысла убить Зубкова.
Его мозг лихорадочно искал оправдания, зацепки, смягчающие обстоятельства. И он вспомнил. Та овчинная жилетка! Старая, но теплая, добротная. Он ведь отдал ее Зубкову просто так, задаром. Помнит, как тот мерз, кутался в какое-то рванье. А Валик посмотрел на него, и ему стало жалко старика. «Держи, отец, грейся, — сказал он тогда. — Не кашляй». Разве убийца так поступит? Нет! Это доказывает, что он не желал ему зла. Наоборот, жалел. Это надо обязательно рассказать следователю. Это важно.