И в этот момент, в оглушительной, звенящей тишине, в дверном проеме на долю секунды мелькнуло лицо Зины, соседки из комнаты напротив. Оно было белым как полотно, с искаженными от ужаса чертами. Ее глаза, встретившись с глазами Никитина, расширились, и она тут же бесшумно исчезла, словно привидение. Для нее это открытие по какой-то причине тоже стало катастрофой.
Варя чувствовала себя ужасно. Под взглядами всех этих испуганных, растерянных людей она словно горела в огне. Будто по мановению волшебной палочки она из серой мышки превратилась в жену следователя и теперь стала частью карающей, всезнающей силы. Сейчас она хорошо понимала смысл утренних слов мужа. Это был не просто конец их легенды. Это был конец их прежней жизни.
Ледяную тишину расколол приглушенный, с едва заметными нотками иронии голос Осокина:
— Теперь, значит… будут допросы… И, надо понимать, обыски?
Эта фраза материализовала общий страх. Обыски! Это слово для многих было страшнее допроса. Оно означало, что их жалкий, нищий быт вывернут наизнанку. Что чужие руки будут рыться в их белье, перетряхивать сундуки, заглядывать под матрасы. И у каждого, кто сейчас сидел за столом, было что прятать. Не обязательно краденое. Просто свое. Тайное. Стыдное. Порочное.
Никитин обвел их холодным взглядом.
— Обыски будут, — сказал он обыденным голосом. — У всех. И допросы тоже. Теперь по-настоящему. Праздник кончился. Начинается работа.
— Ну, спасибо тебе, сосед… — произнес Коркин, вылил до конца из бутылки портвейна в стакан и залпом осушил его.
Глава 21 Когда наступила ночь
За окном не было видно ни звезд, ни луны — лишь глухая, бездонная темень, в которой изредка вспыхивали и гасли фары редких автомобилей. В комнате Никитиных царила такая же непроглядная темнота, но сон не шел ни к Варе, ни к Аркадию. Они лежали рядом, не касаясь друг друга, каждый в своей ледяной скорлупе бессонницы. Сырой воздух, проникающий внутрь с улицы через форточку, казалось, звенел от напряжения, скопившегося за вечер.
Наконец Никитин не выдержал. Он подвинулся ближе, обнял жену, прижался щекой к ее волосам. Он почувствовал, как ее плечи мелко дрожат.
— Варя, — прошептал он. — Варенька…
Она всхлипнула, сначала тихо, потом громче и отчаяннее.
— Они все нас ненавидят, — выговорила она сквозь слезы, и в ее шепоте было столько боли, что у Никитина сжалось сердце. — Все до одного. Я чувствую это кожей. Я не могу здесь… Аркаша, мы еще долго будем тут жить? До зимы? До весны? В этом… аду?
Он гладил ее по спине, пытаясь согреть, передать хоть каплю своего спокойствия, но чувствовал себя беспомощным. Ее тело оставалось напряженным и холодным.