Так ее унижение превратилось в орудие. Ее слезы стали ядом. Она не просто жертва любви. Она хищница, которая решила, что ее собственная боль дает ей полное право играть чужими судьбами.
Он открыл глаза. Для него как для следователя это не было смягчающим обстоятельством. Наоборот. Женщина, доведенная до такой степени отчаяния, была способна на все. На любую ложь, на любую подлость. Ее боль не вызывала сочувствия. Ее боль делала ее опасной.
Глава 35 Самая мучительная война
Никитин дождался, пока стихнут звуки посуды в кухне и постучал в дверь Капитолины. Она открыла не сразу. В глазах женщины, когда она увидела его на пороге, отразилась привычная смесь гордости и ожидания беды. Она молча посторонилась, пропуская его в свою комнату, в свое прошлое, пахнущее гуталином сапог генерала Корнилова.
Никитин не стал садиться. Он остался стоять посреди комнаты, давая понять, что это не допрос, а нечто иное.
— Капитолина Эдуардовна, — произнес он устало и даже равнодушно. — Я думаю, вас подставили.
И без того прямая спина пожилой женщины напряглась еще сильнее и, казалось, зазвенела, как струна. Адашевская с недоверием заглянула в глаза Никитина.
— Что вы хотите этим сказать?
— Я хочу сказать, что письмо о реабилитации, которое вам подкинули, должно было стать главной уликой против вас, когда… когда стало бы ясно, что Зубкова убили. Вас заранее назначили виновной.
Она медленно положила свой неизменный мундштук в пепельницу. Ее взгляд стал сфокусированным, оценивающим. Она молча ждала, что следователь скажет дальше.
— Подумайте, — продолжил Никитин, чуть понизив голос, создавая атмосферу заговора, в котором они были теперь по одну сторону. — Просто подумайте. Кто в нашей квартире способен на убийство не из-за выгоды, не из-за конфликта, а из-за… несчастной любви? Кто страдает так сильно, что только страдание других может заглушить эту боль?
Он видел, как она напряженно размышляет, перебирая в уме соседей.
— Кто мог вытащить письмо из ящика и подкинуть его вам просто для того, чтобы потом насладиться чужими мучениями, потому что свои стали невыносимы? — Никитин наносил точные, выверенные удары по ее логике, по ее восприятию соседей. Он не называл имени, но рисовал безошибочный психологический портрет.
— Серафима, — едва слышно, но абсолютно уверенно ответила Капитолина, и это прозвучало как констатация давно пришедшего прозрения.
— Я хочу, чтобы вы сами все вспомнили, — продолжил Никитин. — Не было ли в ее поведении чего-нибудь странного в дни перед смертью Зубкова? Может, она выглядела подавленной? Или, наоборот, неестественно возбужденной? Не говорила ли она чего-нибудь о несправедливости судьбы? О подлости мужчин? О предательстве?