Капитолина закрыла глаза. На ее лице, обычно непроницаемом, как маска, сейчас отражались противоречивые воспоминания. Она всегда считала Симу простоватой, миловидной пустышкой, слегка хитрой, но не более того. Теперь же она приходила к мысли, что заблуждалась, что Сима на самом деле опасный, способный на подлость человек.
— Как-то мы столкнулись с ней на кухне, — медленно начала Капитолина. — Я обмолвилась, что вот, мол, в этом проклятом веке мужчины постоянно воюют и сколько из них еще не вернутся с фронтов. А наше бабское дело — лишь безучастно ждать и надеяться. А она посмотрела на меня очень странно, и сказала: «У каждой женщины своя война, Капитолина Эдуардовна, иной раз похлеще, чем у мужчин. Неизвестно, какая из этих войн мучительнее». Тогда я не придала этому значения… А сейчас…
Она открыла глаза, и в них были уже злость и жажда мести. Злость человека, которого унизили, обманули, попытались превратить в пешку.
— Она играла со мной, — прошептала Капитолина. — Она играла со всеми нами.
Еще недавно подозреваемая в убийстве, Капитолина превратилась в союзника. Теперь Адашевская будет следить за каждым шагом Симы, и ее острый, наблюдательный взгляд, подкрепленный личной ненавистью, заменит десяток оперативников.
Он оставил ее наедине с ее открытием и вышел на улицу, в осенний мрак, холод и сырость. Прошел через сквер по диагонали и на углу аптеки остановился у телефона-автомата. Нащупал в кармане пятнадцатикопеечную монету. Диск с некоторым усилием провернулся, отсчитывая цифры домашнего номера Пинчука. В трубке раздались длинные гудки. Наконец на том конце провода ответил сонный голос полковника:
— Слушаю.
— Это Никитин. Извините за поздний звонок. Завтра утром я закрываю дело Зубкова.
— Завтра утром? Похвальная оперативность. Но ты уверен?
— Да. Завтра утром я назову вам имя. И документально оформлю все доказательства и мотивы.
Он повесил трубку. Оставалось лишь изложить все на бумаге.
Казалось, в квартире номер сорок три все жильцы давно спали. Не сняв с себя мокрое пальто, Никитин побрел по-пустому, едва освещенному коридору. Ему оставалось уединиться в своей пустой и холодной комнате, сесть за стол, выпить полстакана водки и начать писать обвинительное заключение. До утра он бы закончил.
Но он прошел мимо своей двери. Его взгляд приковала тонкая полоска света под дверью Симы. Он слышал, как за дверью тихо играет патефон, пронзительно дребезжит какая-то незнакомая, тоскливая мелодия.
Аркадий несколько минут простоял в полумраке, глядя на эту полоску света словно завороженный. Его тянуло туда, к этой сломленной, опасной, непредсказуемой женщине. Он невольно хотел быть с ней рядом, чтобы не выпускать ее из поля зрения, хотя еще не до конца понимал суть этого влечения, это странного смешения долга, жалости и темного, неясного интереса.