Начальница стала водить зрачками из стороны в сторону, словно следила за бегающим по столу жучком.
— Это служебная информация.
— У меня есть соответствующее предписание, — ответил Никитин.
Анна Григорьевна поджала губы, но спорить не стала. Она достала из сейфа толстую прошнурованную книгу.
— Недавно у нас была внутренняя проверка, ревизия. Вот акт. Можете ознакомиться.
Она протянула ему несколько сшитых листов. Никитин пробежал глазами по строчкам. Все было чисто, за исключением одного абзаца в конце. Там было именно то, что он и ожидал найти. Проверка выявила несколько коротких, продолжительностью не более одной минуты, неучтенных и, соответственно, неоплаченных междугородних соединений. Все — на один и тот же номер в Астрахани. В заключении ревизор списал это на «возможный технический сбой на астраханской линии». Обычная канцелярская отписка.
— Я могу переписать номер? — спросил Никитин.
— Пожалуйста, — Анна Григорьевна с облегчением забрала у него акт. Для нее инцидент был исчерпан. Мелкая техническая неувязка.
Никитин вернулся в управление и отправил официальный телеграфный запрос в астраханское отделение милиции. Ответ пришел очень скоро, едва Никитин успел доложить Пинчуку о ходе расследования. На узкой бумажной ленте был отпечатан короткий текст: «НА ВАШ ЗАПРОС № 217 СООБЩАЕМ ТЧК УКАЗАННЫЙ НОМЕР ПРИНАДЛЕЖИТ ДИСПЕТЧЕРСКОЙ АСТРАХАНСКОГО РЕЧНОГО ПОРТА ТЧК».
Никитин сидел в своем кабинете и смотрел на ленту. Это не было открытием. Это было подтверждением. Теперь ее отчаянная исповедь в ту ночь перестала быть просто словами, она обрела документальное подтверждение.
Он закрыл глаза, и его воображение быстро нарисовало картину. Ночь. Телефонный узел почти пуст, лишь дежурная смена дремлет на своих местах. Сима, под предлогом проверки линии, остается у коммутатора. Ее пальцы, обычно такие уверенные и быстрые, слегка дрожат. Она вставляет штекер в гнездо «Межгород», набирает код Астрахани, потом номер. В трубке — треск, гудение, далекие голоса, пробивающиеся через тысячи километров проводов. И вот наконец соединение. Она слышит в трубке усталый, чуть хриплый мужской голос, тот самый, от которого у нее до сих пор мурашки бегут по коже и подкашиваются ноги. «Диспетчерская, слушаю!»
Никитин представил, как Сима в этот момент зажимает рот рукой, чтобы не вырвался стон. Она не дышит. Она просто слушает. Слушает его голос, его дыхание. Для него, на том конце провода, это лишь секунда тишины, досадная помеха. Он повторяет: «Алло! Диспетчерская! Говорите!», а потом, ругнувшись, бросает трубку. А для нее эта секунда — целая вечность. Она украла этот звук, этот миг, как вор крадет драгоценность. А потом, вся в слезах, она обрывает связь. И сидит в ночной тишине коммутатора, раздавленная своим горем, своей унизительной, всепоглощающей любовью. И тогда, жалкая и брошенная, она создает свою маленькую драму в коммуналке. Она не может наказать своего моряка, но может с наслаждением наблюдать, как рушится жизнь Капитолины. Как исполняет любую ее прихоть Осокин. Как следователь пользуется ее информацией, не замечая того, что тоже становится игрушкой в ее руках.