Все. Круг замкнулся. Вся коммуналка дружно, с каким-то остервенелым удовольствием топила Капитолину. Адашевская слушала всех с достоинством, с прямой спиной и непроницаемым лицом. Но когда голос дяди Бори затих, что-то в ней сломалось.
— Мерзавцы, — прошипела она. Тихо, но так, что услышали все. — Трусливые, лживые мерзавцы.
Она вдруг рассмеялась. Страшным, срывающимся, истерическим смехом.
— Я?! Я на все пойду?! А может, мне рассказать, кто тут на что готов, а, Валик? Рассказать про антиквариат, который ты у одиноких старух воруешь, проникая к ним под видом комсомольского работника?
Осокин побледнел.
— А может, — она перевела горящий взгляд на Клаву, — мне рассказать, о чем ты по ночам плачешь в подушку, замаливая свои грехи в отношении Матвея Родионовича?
Клава охнула и закрыла ладонями лицо.
— Или, — ее губы скривились в усмешке, обращенной к Симе, — мне уточнить, на кого променял тебя твой муж?
Сима вспыхнула и отвернулась.
Капитолина стояла посреди кухни, прекрасная в своей ярости и своем отчаянии, и одними только намеками на какие-то мелкие, постыдные тайны, заставляя присутствующих окаменеть от страха перед позором.
— Вы хотите знать, что я сделала, прочитав это письмо? — выкрикнула она, и в ее голосе зазвенели слезы. — Да, я испугалась! Да, я была готова к тому, что меня лишат последнего. Отберут мою историю, мою память, мое прошлое. Растопчут, смешают с грязью. А меня отправят доживать свой век в одиночестве в какой-нибудь сумасшедший дом. Да, я очень, очень испугалась. Но я не убийца. Ищите убийцу среди себя, шакалы.
Глава 23 Осенний холод
Кухонная буря улеглась так же внезапно, как и началась. Жильцы, выпустив пар и выплеснув накопившуюся желчь, разошлись по своим комнатам, оставив после себя звенящую, густую тишину, пропитанную ненавистью. Квартира снова погрузилась в свое обычное состояние напряженного, выжидательного перемирия. Но что-то радикально изменилось.
Варя сидела у окна в своей комнате и смотрела на серый московский двор. Она хорошо слышала крики на кухне, чувствовала их отголоски в дрожащих стенах, принимая близко к сердцу почти осязаемое несчастье этого дома. Ей, как ни странно, вдруг стало жаль их всех. Нестерпимо, до слез.
Она видела не подозреваемых, а замученных, загнанных в угол людей. Людей, лишенных простого человеческого достоинства, вынужденных делить с соседями не только быт, но и свои страхи, свою зависть, свою боль. Этот дом был не просто местом жительства, а медленно действующим ядом, который отравлял души, калечил судьбы, заставлял видеть врага в каждом, кто дышит с тобой одним воздухом.