— Стукач кто-то из вас. Больше некому.
В этот момент дверь отворилась, и вошел Никитин. Вчерашний страх перед ним, казалось, испарился. Жители коммуналки были слишком возбуждены, чтобы сбавить обороты. Наоборот, появление следователя подлило масла в огонь.
— А вот и товарищ следователь! — ехидно протянул Осокин. — А мы тут как раз грязное бельишко стираем. Послушайте, гражданин начальник, может, что интересное узнаете! Кто тут у нас Иуда?
Никитин молча прошел к плите, взял турку, насыпал ячменного кофе. Он не смотрел на жильцов, но каждый чувствовал на себе его присутствие. И спокойствие следователя действовало на нервы сильнее любых угроз.
— А что тут разбираться? — вмешалась Сима, и ее голос был тонок и остер, как игла. — Посмотрите на Залесского. Он с тридцать седьмого года тени своей боится. Наверное, совесть мучает, что друга предал, вот и трясется.
Залесский вздрогнул, словно его ударили.
— Я?! Да вы что… Я Матвея знать не знал! Какой он мне друг? Скажете тоже… Враг народа…
— Вот и накатал анонимку на врага народа! — подхватил Осокин, с радостью переключаясь на самую безобидную жертву. — А потом Зубков поехал в лагеря, а ты остался!
— А наша белая кость, ее высочество Капитолина Эдуардовна? — не унималась Сима, переводя взгляд на женщину у окна. — Ей-то Матвей всегда мешал своим пролетарским происхождением. А она просто кипела от лютой ненависти к каждому, кто заселился в ее дворянское гнездышко. Может, думала, при помощи доносов потихоньку от пролетариата избавиться, очистить, так сказать, родные пенаты?
Капитолина медленно повернула голову. В ее глазах уже не было того ночного страха, только смертельная, ледяная ярость. Но она промолчала.
Никитин поставил турку на огонь. Шипение воды, горьковатый запах жженого ячменя хлынули словно из какого-то другого, нормального мира.
Когда первая пенка поднялась, он снял турку и, не поворачиваясь, произнес в оглушительной тишине:
— А у меня для вас радостная новость. Месяц назад вышло постановление правительства о полной реабилитации Зубкова Матвея Родионовича.
Его слова произвели такой же эффект, как если бы посреди кухни с грохотом разбилась дорогая хрустальная ваза. Кто-то ахнул. Кто-то сдавленно вскрикнул. Все вздрогнули.
— Как… реабилитации? — первым опомнился Залесский.
— Это что значит? — нахмурился Коркин. — Значит, он… не виновен? Зря сидел? Разве такое может быть?
— Я всегда это чувствовал! — пробормотал Залесский, прижимая руки к груди. — Я верил… Он был святым человеком… Я всегда в него верил…
Никитин медленно разлил кофе в две чашки.