— Да, — сказал он наконец, повернувшись к соседям. Лицо его было спокойным, сосредоточенным, словно Никитин был сейчас озабочен лишь тем, чтобы не расплескать кофе. — Он был не виновен. И кто-то из вас знал об этом постановлении. Но очень не хотел, чтобы о нем узнал сам Зубков.
Он сделал глоток.
— Потому что реабилитация — это не просто снятие обвинений. Это льготы. Компенсации. И возврат незаконно конфискованного имущества. Например, комнаты. И кто-то из вас, — Никитин обвел всех присутствующих взглядом, — подкинул письмо с постановлением Капитолине Эдуардовне.
Все взгляды устремились на Капитолину.
— Почему ей? — продолжал Никитин тем же мягким, почти равнодушным голосом. — Потому что для нее возвращение Зубкова и его прав было прямой угрозой. Угрозой ее дальнейшей жизни здесь, в центре Москвы. В своей старой квартире. В привычных условиях. И тот, кто подкинул ей это письмо, был уверен, что Капитолина Эдуардовна…
Он сделал паузу, от которой зазвенело в ушах.
— Что? — спросил он, глядя прямо в глаза Осокину. — Что она сделает, получив такую бумагу? Подскажите.
Валик растерялся, но быстро нашелся.
— Ну… избавится от него! — брякнул он.
— От кого «от него»? — уточнил Никитин. — От письма или от Зубкова?
Осокин нервно рассмеялся, пряча глаза.
Никитин перевел взгляд на Симу.
— Вы как думаете? Что она сделает?
— Примет меры, — холодно ответила Сима, не отводя глаз. — Чтобы обезопасить свое будущее.
Взгляд Никитина остановился на Клаве.
— А вы?
— Не знаю! — испуганно пискнула Клава. И добавила так, чтобы ни у кого не возникло сомнений, о чем она говорит: — Уничтожит… Спрячет! Сделает так, чтоб Матвей не узнал!
Никитин посмотрел на Залесского. Тот заискивающе кивал:
— Да, да! Они правы! Она бы… она бы на все пошла, чтобы сохранить комнату! Это же очевидно!
Наконец взгляд следователя остановился на Коркине. Дядя Боря, до этого момента хранивший глубокомысленное молчание, тяжело вздохнул, придавая своему лицу выражение скорбной умудренности. Он медленно поставил стакан на стол, словно взвешивая каждое слово.
— Что тут скажешь, гражданин следователь, — начал он негромко, но так, чтобы его услышал каждый. Голос его был глухим и низким. — Мы тут строим новую жизнь, основанную на честности, на коллективе, на общих целях. А есть люди… люди, которые мыслят по-старому. Для которых личная собственность, свои метры, свои занавесочки — дороже человеческой жизни.
Он сделал паузу, обводя собравшихся взглядом фронтовика, который многое в жизни повидал.
— Человек, который не живет нашими общими интересами, у которого в душе… гнильца осталась от прошлого, — он выразительно качнул головой в сторону Капитолины, — для такого человека нет ничего святого. Мелкобуржуазный инстинкт, он сильнее совести. Так что… эта госпожа на все была способна. На все, чтобы сохранить осколок своего бывшего мира.