– Куда он ее увез?
Я знаю его достаточно давно, чтобы понять – он будет терроризировать меня этим вопросом, пока не добьется ответа. Приходится уступить ему, хотя его реакция меня точно не обрадует.
– В Москву.
На пару мгновений Паук застывает в шоке, переваривая новость, а потом сипло спрашивает:
– Как она?
– Едва жива, если верить Казимиру.
Он с усилием сглатывает, уставляется в пол, а потом снова смотрит на меня и с жаром спрашивает:
– Когда я вылетаю?
– Никуда ты не вылетаешь.
Его глаза горят, а желваки гуляют.
– Я еду. Нравится тебе это или нет, я еду в Москву. Это моя вина. Моя ответственность. Я найду ее.
Бесстрастно ему отвечаю:
– Ты должен быть там, где я тебе говорю. Сейчас ты нужен здесь.
– Я здесь бесполезен, и ты это знаешь. Я не могу сосредоточиться. Не могу спать. Да я думать почти не могу!
– Сбавь тон. Выдохни. Возьми себя в руки.
Он закрывает глаза, запускает пятерню в волосы и тяжело вздыхает.
– Извини. Черт.
Его руки опускаются, а взгляд устремлен в окно. Голос становится на октаву ниже.
– Я должен найти ее. Должен. Я тут с ума схожу.
Что-то в его тоне заставляет меня внимательнее на него взглянуть.
Видно, как он топит себя в чувстве вины после случившегося. И корит себя гораздо сильнее, чем Слоан или я. Его горе почти осязаемо. Над его головой собрались густые и черные тучи страдания. Возможно, этому есть причины помимо очевидных. Продолжая глядеть на него, говорю:
– Мне нужно, чтобы ты присмотрел за Слоан, пока меня нет. Я соберу команду и буду держать тебя в курсе всех новостей, когда мы туда доберемся.
– Я еду! – ревет он, стукнув кулаком о мой стол. – Я не прошу разрешения!
Не удостаиваю реакцией его крики. Просто встаю и смотрю на него, пока он не понимает, что выдал себя. Паук опускается на стул рядом со столом, роняет голову в ладони издает тоскливый стон. Выдержав паузу, тихо говорю ему:
– Она не похожа на твой типаж.
– Я никогда не встречал женщину, способную заставить меня краснеть.
Господи Боже. Со злобы мой тон становится резче, чем хотелось бы.
– Я знаю об этой ситуации все, что должен?
Его взгляд жалобно вперяется в меня.
– Я к ней и пальцем не прикоснулся. Клянусь могилой матери. Ничего не было. Она даже не знает.
– Хочешь сказать, это безответно?
– Ну да.
Он говорит правду. У Паука не такое лицо, чтобы скрывать ложь. Отворачиваюсь к окну и, задумавшись, смотрю на улицу.Что за чертов бардак .
За моей спиной Паук тихим, дрожащим голосом говорит:
– Малек будет ожидать твоего приезда. Он будет готовиться. Наблюдать. Меня никто ждать не будет.
– Он видел твое лицо. Он тебя знает.