– Я не собираюсь писать, пока ты тут стоишь.
– Ты можешь упасть.
– Да, могу. И это будет как раз подходящий момент, чтобы ты подошел и помог мне. А сейчас – нет.
Мал упрямо не двигается с места. Это, конечно, выводит меня из себя.
– Зачем так хлопотать о человеке, которого ты угрожал убить? Ты мог просто оставить меня умирать и закрыть эту тему.
Словно додумавшись до очень умной мысли, он спокойно произносит:
– Ты поймала за меня пулю. Теперь я несу за тебя ответственность.
– Я не настолько просветленная, чтобы уловить здесь логику.
Не обращая на меня внимания, он отворачивается.
– Я буду прямо за дверью, если понадоблюсь.
Опираюсь на край раковины, недоуменно пялясь на дверь, но потом решаю сесть, пока еще не грохнулась. Предельно медленно двигаясь, переползаю на унитаз.
– Ты в порядке? – Его голос через дверь звучит резко.
– Пока не услышишь глухой стук, считай, я в норме.
– Мне кажется, я слышал глухой стук.
– Это звук, с которым меня покинули остатки надежды.
Только сделав свои дела и взглянув на себя в зеркало над раковиной, осознаю, что нижнее белье и длинная пижамная рубашка на мне – не мои. Но все чудовищные выводы из этого факта вытесняются чистым ужасом от того, что я вижу в зеркале.
Даже без очков понимаю, что похожа на смерть. На реалистическое физическое воплощение Смерти. Я бледная как мел. Глаза – красные и ввалившиеся. Губы потрескались, а волосы представляют собой клубок колтунов, будто там подралась стая грызунов. И еще я потеряла в весе. Ушло фунтов десять, не меньше. Кости ключиц торчат, как у скелета. Не веря собственным глазам, дотрагиваюсь до щеки, затем до волос.
А потом, не в состоянии справиться с тяжестью реальности, я начинаю плакать. Приваливаюсь к раковине и разражаюсь такими громкими рыданиями, что даже не слышу, как в ванную врывается Мал. Не говоря ни слова, он заключает меня в объятия и прижимает к груди. Хотя нет, «слезы» – слишком деликатное определение. Это полноценная истерика. Срыв, который сотрясает все мое тело и сопровождается воями, всхлипываниями, ревом, нервной дрожью и судорогой, а еще огромным количеством соплей.
Все это время Мал не произносит ни слова. Просто держит меня в объятиях. Это единственная причина, почему я не падаю на колени.
Когда самые громкие завывания сходят на нет и от меня остается только безвольное, икающее красное нечто, он отпускает меня ровно на секунду, чтобы взять с полки салфетку. Затем подносит ее к моему лицу и предлагает высморкаться, будто ухаживает за пятилеткой с простудой. По какой-то странной причине это успокаивает.