Дверь в административный корпус открылась. На пороге появился человек в белой рубашке и брюках защитного цвета. Лицо усталое, глаза встревоженные. Небольшого роста, сухощавый, с залысинами, которые он пытался скрыть, зачесывая волосы набок. На переносице — очки в тонкой оправе, стекла чуть запотели от жары. Руки нервные: то складывал их на груди, то опускал, то снова поднимал, будто не знал, куда их деть.
— Я директор лагеря Шевчук. Проходите, пожалуйста. Я вам все покажу.
Говорил он быстро, сбивчиво, будто отрепетировал эту фразу заранее, но все равно получилось неловко. На воротничке рубашки темнел след от пота, несмотря на прохладу в коридоре. Туманский заметил, как Шевчук вытер ладонь о брюки перед тем, как протянуть руку для рукопожатия.
— Максим Туманский, следователь прокуратуры. Это оперуполномоченный Воронов и эксперт Грайва.
Шевчук пожал руки всем троим — быстро, влажно, будто торопился закончить церемонию. Взгляд его метался между лицами, не задерживаясь ни на ком дольше секунды.
— Я подготовил все документы. Списки детей, график смен вожатых, план территории. Все, что может понадобиться.
Он говорил, не переводя дыхания, и Туманский понял: этот человек боится. Не за детей. За себя. За лагерь. За то, что произошло на его территории.
— Хорошо, — спокойно сказал Туманский. — Покажите нам сначала спальный корпус, где жили пропавшие мальчики.
Шевчук дернулся, будто его толкнули.
— Да, конечно. Сейчас. Только… — он замялся, поправил очки. — Только, пожалуйста, без лишнего шума. Дети уже и так напуганы. Родители звонят. Я им пока ничего конкретного не могу сказать.
Туманский посмотрел на него внимательно. Шевчук отвел глаза.
— Мы понимаем, — сказал Туманский. — Но нам нужны ответы на вопросы. И чем быстрее мы их получим, тем лучше для всех.
Шевчук сглотнул. Кадык дернулся под кожей.
— Да. Конечно. Я понимаю. Идемте.
Он развернулся и пошел по коридору. Шаги его были частые, мелкие. Туманский шел следом, Воронов и Валя — за ним.
Туманский успел заметить: на запястье у Шевчука поблескивают дорогие часы, швейцарские. Редкая штуковина для обычного директора пионерского лагеря. И еще — на безымянном пальце след от кольца или перстня, который недавно сняли.
Туманский переступил порог кабинета. Прохлада обволокла его, как вода. Но в голове крутилось: «без шума», «Джон», «держат строй», «трое детей исчезли без следа».
Дело только начиналось. А Туманский уже чувствовал: здесь каждый что-то скрывает.
* * *
Кабинет директора был советским до последнего гвоздя: массивный письменный стол с зеленым сукном под стеклом, на нем телефон-«вертушка», чернильный прибор, папки-скоросшиватели с приказами и графин с водой; за спиной Шевчука на стене висел портрет Брежнева, чуть левее — карта СССР, справа — доска почета с выцветшими фотографиями лучших отрядов, а рядом с ней на стене был закреплен наполовину высунутый из ножен инкрустированный кинжал; книжный шкаф был забит собранием сочинений Ленина и подшивками «Вожатого»; в углу на тумбочке — переходящее Красное знамя с бахромой; на стене напротив висел выцветший от солнечных лучей плакат «Пионер — всем ребятам пример!»; на полке у окна — сувениры с Черного моря, поделки из шишек. В воздухе пахло канцелярской бумагой, старым деревом и нафталином от ковра под ногами — все здесь дышало казенной правильностью и абсолютной уверенностью в том, что так и должно быть.