Туманский посмотрел на страницу журнала посетителей.
— Тогда почему он не отмечен в журнале?
Шевчук наклонился к журналу, заглянул, как в чужую тарелку.
— Должен быть…
Голос тихий, без уверенности.
Якименко сделал шаг ближе. По его лицу пошла мелкая судорога раздражения, которую он быстро спрятал.
— Записывают не всегда. Суета. Поиски как-никак… Да и зачем участкового записывать? Это свой человек.
Воронов усмехнулся:
— Удобная суета. Кто был на территории, того не записали. Значит, того, кто не был, могут и записать?
Шевчук резко поднял глаза на Воронова. Впервые стало ясно: он не просто боится. Он злится, что его заставляют бояться при посторонних.
— Товарищи, вы понимаете… здесь дети, — он произнес это как заклинание, которое должно было отменить вопросы. — Я отвечаю за лагерь. Я не могу…
Туманский перебил его:
— Вы не записали визит милиционера.
Шевчук сглотнул. Чтобы ничего не отвечать хоть несколько секунд, он достал пачку сигарет. Попытался прикурить, но спички ломались. Бросил сигарету под ноги и раздавил. Не от злости даже. От невозможности выглядеть уверенным.
Якименко побледнел. Натянул служебную маску:
— Ладно. Это все потом. Сейчас время идет. Шевчук, пригласите Никифора.
Туманский сел на подоконник. Посмотрел туда, где виднелись домики и плакат «Будь готов!». Плакат стоял криво, гвоздь вылез, и угол хлопал на ветру, как ладонь по щеке.
* * *
Валя стояла у стены и смотрела на Шевчука. Пальцы его дрожали, когда он убирал папиросы обратно в карман. Она видела таких людей раньше. Тех, кто боится не того, что случилось, а того, что вот-вот случится.
Воронов подошел к ней, наклонился к уху:
— Что скажешь?
Валя молчала. Она смотрела на дверь, за которой должен был появиться Никифор по прозвищу Джон. Человек, который «держит лагерь, как в кулаке». Что-то внутри у нее сжалось, когда она услышала это имя. Никифор Степанович Гузь.
Она не знала, откуда это чувство. Но оно было. Старое, тяжелое, как камень на дне колодца.
Воронов повторил:
— Валь, что не так?
Она обернулась к нему. Посмотрела в глаза.
— Ничего. Жди.
Он отступил. Но взгляд не отвел.
Дверь открылась. На пороге стоял мужчина лет тридцати. Высокий, широкоплечий, в белой рубашке с закатанными рукавами, но застегнутой под самое горло на все пуговицы. Его можно было назвать в какой-то степени красивым. Длинные волосы были зачесаны назад, худощавое, чуть вытянутое книзу лицо источало полное спокойствие. Глаза у старшего пионервожатого были светлые, почти прозрачные. На носу сидели круглые очки в тонкой оправе. Он и в самом деле немного смахивал на Джона Леннона.