— Не надо, Илюша.
— Почему не надо? У меня этот разговор колом в горле стоит.
— Потому что сейчас не время, — она посмотрела на пустую дорогу, уходящую в лесной тоннель. — И я не знаю, когда оно будет, это время.
— Договорим потом?
Валя горько усмехнулась, глядя сквозь него.
— Потом… Знаешь, мне кажется, мы договорим, только когда наша жизнь закончится. Когда все это закончится.
Из-за поворота, натужно воя, выполз старый «ЛАЗ». Он напоминал уставшего жука — пузатый, пыльный, с мутными стеклами.
— Ну, бывай, — Илья тронул ее за плечо. Коротко, крепко. — Береги себя тут.
Он сделал неуловимое движение вперед, словно собираясь приобнять или поцеловать, но Валя увернулась. Илья запрыгнул на подножку. Двери с шипением закрылись, отсекая его от нее. Автобус фыркнул выхлопом и уполз вдаль, оставив Валю одну.
Она постояла немного, слушая затихающий гул мотора, потом развернулась и побрела обратно в лагерь. Лесная тишина осталась за воротами, лагерь уже проснулся и жил по своему звонкому расписанию. Утро было наполнено какофонией маршей и командами дикторов: с каждой площадки перед жилыми корпусами доносилась энергичная музыка. Где-то заливался баян, где-то хрипел радиоузел, выплескивая бодрые ритмы.
Десятки детей высыпали на зарядку. Белые майки, черные трусики, отмашка тонких загорелых рук — все это двигалось в едином ритме. «Раз-два, три-четыре! Вдох глубокий, руки шире!» — голоса вожатых перекрывали птичий гомон. Эта коллективная, брызжущая здоровьем радость сейчас казалась Вале какой-то ненастоящей, некой яркой ширмой, за которой пряталось что-то темное и липкое.
— Валентина!
Голос был тихим, ровным, но Валя вздрогнула. Она узнала этот тембр.
Никифор стоял у старой березы, прислонившись плечом к стволу. Руки в карманах узких брюк, белая рубашка навыпуск застегнута до последней пуговички, круглые очки в тонкой оправе бликуют на солнце. Длинные волосы закрывают лоб — почти Джон Леннон, если бы не жесткая складка у губ, которой у «битла» никогда не было.
Он выглядел спокойным. Пугающе спокойным для человека, чьи подопечные сбежали из лагеря, а сам он недавно влезал к ней в окно под дождем, как безумный.
Валя остановилась.
— Слушаю вас, Никифор.
Он отделился от дерева, сделал пару шагов к ней. Движения плавные, кошачьи.
— Я хотел извиниться, — произнес он. Голос звучал без заискивания, скорее, как констатация факта. — За тот вечер. Гроза, нервы… Я наговорил лишнего.
Он снял очки, начал протирать их краем рубашки. Глаза у него были серые, холодные, внимательные.
— Вы же понимаете, — продолжил он, надевая очки обратно. — Стресс. Я выпил тогда. Эмоции накрыли. Не знаю, что на меня нашло. Вся эта чушь про то, что мы знакомы… Я всю жизнь прожил здесь. Дальше Карпат не выезжал. Вы — с Москвы. Наши орбиты не могли пересечься.