Первая смена шагнула в парную. Хмельницкий, Скобарь, Кабыздох и Рябов скинули грязные штаны и тяжело опустились на свежеструганые лавки. Дерево мгновенно отдало приятным, терпким ароматом смолы.

— Ну, с богом, — пробасил Иван Михайлович.

Богатырь зачерпнул из трофейного котелка воду и щедро плеснул на раскаленные валуны.

Камни недовольно зашипели. Густой, обжигающий пар мгновенно заполнил сруб, ударив по ушам и заставив бойцов инстинктивно пригнуться. Температура прыгнула до таких значений, что дышать стало тяжело, воздух обжигал ноздри.

— Маловато будет! — рявкнул Кабыздох сквозь зубы. — Давай еще, Ваня! Поддай жару, чтоб американская копоть из пор сама повыпрыгивала!

Пулеметчик плеснул еще ковшик. А затем, хитро прищурившись, достал свою заветную флягу с первым дистиллятом и капнул буквально несколько капель прямо на камни.

Парную мгновенно заволокло запахом свежеиспеченного хлеба, спирта и пряных тропических фруктов.

— Ох, хорошо пошла! — выдохнул сержант Рябов, растирая красное, распаренное лицо. Радист, самый молодой в группе, с непривычки крякал, но держался стойко.

Хмельницкий взял в руки веник из папоротника, плеснул на него кипятком для мягкости и с оттягом опустил себе на плечи. Резкие, хлесткие удары эхом заметались в тесном срубе. Командир бил себя не жалея, выколачивая из тела усталость последних суток, напряжение смертельного боя и липкий страх, который каждый из них прятал глубоко внутри.

— Ваня, бей! — заорал штурмовик, поворачиваясь к Скобарю широченной спиной. — Как буржуазию в семнадцатом! Без пощады!

Пулеметчик перехватил два эвкалиптовых веника и обрушил на товарища настоящую зеленую бурю. Листья со свистом рассекали пар, оставляя на красной коже яркие следы. Кабыздох лишь радостно ревел, заглушая шипение камней. С каждым ударом с них сходила черная сажа, смывалась кровь — чужая и своя, уходила свинцовая тяжесть марш-броска.

Снаружи, метрах в десяти от бани, стоял капитан Нгуен. Вьетнамский партизан, застыв как изваяние, завороженно наблюдал за происходящим.

Из щелей странного деревянного домика валил густой пар. Оттуда доносились глухие удары, дикое шипение, утробный рык и радостные крики. Для командира, привыкшего к тихой, скрытной войне в джунглях, это зрелище ломало все шаблоны.

«Они построили камеру пыток и добровольно в нее залезли», — с мистическим ужасом думал Нгуен, прислушиваясь к хлестким звукам. — «Они варят себя заживо и бьют друг друга ветками. Эти северные люди точно не из плоти и крови. Это духи мщения, питающиеся огнем».

Когда дверь сруба с треском распахнулась, вьетнамец инстинктивно отшатнулся.