Иван Михайлович молча сгрузил рядом с американцем тяжелый угловатый ранец радиостанции и увесистую планшетку с документами.

Старший лейтенант неторопливо отложил карту, потянулся и смерил заокеанского гостя тяжелым, немигающим взглядом. В тусклом красноватом свете химического фонаря лицо советского офицера, покрытое полосами маскировочной пасты, казалось высеченным из темного камня.

— Шуруп, к барьеру, — негромко скомандовал рязанец. — Будем налаживать межкультурный диалог.

Сержант Рябов, глаза которого радостно блеснули при виде новенькой американской рации, мигом подскочил к планшетке. Радист принялся лихорадочно перелистывать захваченные кодовые таблицы, то и дело присвистывая от восторга.

Американский лейтенант тем временем попытался принять гордую позу. Офицер MACV-SOG с трудом поднялся на колени, расправил плечи и, стараясь унять дрожь в голосе, выдал заученную по уставу фразу:

— Лейтенант Майкл Доусон. Личный номер ноль-четыре-семь…

— Заткнись, Майкл, — ровным, лишенным эмоций тоном перебил Хмельницкий по-русски. Шуруп мгновенно перевел, добавив в интонацию щепотку рязанской угрозы. — Твой личный номер меня интересует ровно до тех пор, пока из него нельзя сделать радиочастоту. Меня интересуют приказы твоего штаба и график патрулирования.

Доусон упрямо сжал губы. Его готовили к плену, учили противостоять допросам, и сдаваться после первого же вопроса спецура Лэнгли не собиралась.

— Я требую обращения согласно Женевской конвенции… — начал было лейтенант.

Из полумрака пещеры изящно шагнул Смолянинов. Аристократ держал в руках небольшой хирургический скальпель, позаимствованный из сумки Пилюли, и задумчиво проверял его остроту на тонкой травинке. Лезвие рассекло зеленую нить пополам с едва слышным шелестом.

— Видите ли, мистер Доусон, — вежливо произнес Арнольд Арчибальдович на безупречном, оксфордском английском, от которого пленник заметно вздрогнул. — Женевская конвенция — прекрасный документ. Но мы находимся в Лаосе. Официально вас здесь нет. Нас здесь тоже нет. Следовательно, с юридической точки зрения, мы — плод вашего разыгравшегося воображения. А воображение способно причинять вполне реальную, невыносимую физическую боль.

Сапер присел на корточки перед американцем, элегантно поправляя манжеты камуфляжной куртки.

— Выбор за вами, лейтенант. Вы можете проявить чудеса патриотизма, и тогда я, с чисто академическим интересом, продемонстрирую вам особенности строения нервной системы человека в полевых условиях. Поверьте, я знаю толк в анатомии. Либо вы сэкономите нам время, а себе — здоровье, и мы расстанемся, сохранив приятные воспоминания друг о друге.