— Сорок два килограмма концентрированного американского налогоплательщика, — удовлетворенно мурлыкал сапер, пересчитывая заряды. — Плюс детонаторы замедленного действия, радиовзрыватели и моток детонирующего шнура. Заметьте, господа, мы идем взрывать их же базу их же взрывчаткой. В этом есть определенная поэзия высшего порядка. Ирония судьбы, завернутая в пластиковую оболочку.

— Ты, Арнольд, главное, эту иронию по дороге не растряси, — прогудел Ян Генрихович, укладывая в свой необъятный ранец последние реактивные выстрелы для РПГ. — А то споткнешься о корень, и от нашей доблестной компании останется только кратер в лаосской грязи и красивая строчка в засекреченных некрологах.

Штурмовик проверил ход помпы своего трофейного дробовика, удовлетворенно кивнул и добавил:

— Как утверждал старик Шопенгауэр: «Всякая жизнь есть страдание». Но сегодня мы щедро поделимся этим страданием с буржуазными эксплуататорами. Лично я планирую стать для них непреодолимым кризисом перепроизводства… картечи в их организмах.

Ритмичный, гипнотический звук нарушил философские излияния обрусевшего немца.

Вжих… Вжих… Вжих…

Иван Михайлович Скобарь сидел на перевернутом ящике, широко расставив могучие ноги. На коленях пулеметчика покоился увесистый оселок, по которому он плавными, выверенными движениями водил лезвием малой пехотной лопатки. Старая добрая советская МПЛ-50, с потертым деревянным черенком, блестела в полумраке как серебряный полумесяц.

— Вот скажи мне, Ян, — басовито заговорил псковский Илья Муромец, не отрываясь от своего занятия. С лезвия снялась тончайшая металлическая стружка. — Зачем заморские спецы такие длинные тесаки таскают? Это ж неудобно. В тесноте не размахнешься, за ветки цепляется.

— Понты, Иван Михайлович. Исключительно капиталистические понты, — охотно отозвался Кабыздох, затягивая шнуровку на тяжелых ботинках. — Хотят казаться страшными пиратами.

— Во-во. А лопатка — это вещь универсальная. Оружие пролетариата, — Скобарь провел большим пальцем по заточенной кромке, удовлетворенно хмыкнув. — Ей и окопчик отрыть можно, и консерву вскрыть, и, ежели вражина в ближнем бою попадется, аргумент выходит железобетонный. Три заточенные грани. Рубит, колет, режет. Ни один хваленый рейнджер со своим ножичком против саперной лопатки не выстоит. Главное — вложить в удар всю пролетарскую ненависть.

— Истинно так, брат Иван. Ибо сказано: перекуют мечи свои на орала, — донесся из темноты тихий, но пробирающий до костей голос Нестора Шульги. — Но пока время жатвы не пришло, наши орала будут разить грешников почище любого меча.